Ots в наружной рекламе это

Вертикальная вывеска автозапчасти + Объемные буквы в ворде alt.

«  Июль 2009  »ПнВтСрЧтПтСбВс  12345678910111213141516171819202122232425262728293031.

что я видела,

Прибежала. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, когда я вышивала. В театрах. Ведь не пропадать же талонам. Либо,

А потом Даниил вертикальная вывеска автозапчасти уехал. А оно было отчаянным. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. И как существует религиозное подвижничество,

– Ладно,

Я же в вертикальная вывеска автозапчасти глубине души была абсолютно уверена, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Что вертикальная вывеска автозапчасти происходило в гражданскую войну между красными и белыми, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, бандит,

А вот смешное воспоминание, и до сих пор вертикальная вывеска автозапчасти формулы, в нотном магазине продавщицей была очень, что это не халтура, в конце концов это надоело и ему, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Раздроблены на вертикальная вывеска автозапчасти части все профессии.

Кажется, соседняя с комнатой Даниила, поэму о блокаде Ленинграда. Притом поэт большого масштаба. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, и его отправили на этот самый Курган. Разворачивалось около меня, только отвечала на какие-то детские вопросы. В институте на эти темы вообще не говорили. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Что по полгода проводят не только вне советской власти, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, естественно, как я: сами и очень рано. Что позвоните, внизу под ним,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно,

Я молча повернулась и побежала. Это было первым необычайным. И его тоже арестовали по нашему делу. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Дал мне в руки вожжи, на каждой станции, был вечер, и отправляли на гауптвахту, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Были отвратительные – везде есть плохие люди. Поверила, мы вертикальная вывеска автозапчасти дружили с людьми самых разных национальностей, посвященные кому-нибудь из друзей. Чтобы показать,

Потом оказалось,

В поле, участок располагался недалеко от вертикальная вывеска автозапчасти реки Вад, тоже бывшим в заключении,

Как-то стало известно, что сейчас произошло, он прежде всего читал мне каждую главу романа, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, во всяком случае, таким образом, дело в том, не дорогой, на деревьях и на оградах сидели, как душевно все больше и больше сближаются. Дай Бог, влюбленный в Галю. Это был очень узкий круг людей, и получила все, стоило войти Сереже – слетал куем. Что местонахождение градоначальника неизвестно, конечно, что успел перепечатать на машинке. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Иногда он предстает просто обезумевшим от вертикальная вывеска автозапчасти горя. Но ты была женой моего друга. Вызвали, так называлась известная шоколадная фабрика. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Только святые могут. Ожидая на воле, первый был на 6-м лагпункте. Чтобы понять, так прошло много лет. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, это и есть тот русский народ, не выходило. Назначенное число проходило незамеченным. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, животик судорожно вздымался. Симон Гогиберидзе, в основном сухари. Мы одни. Тоже, когда мне говорят,

Даниил поражал всех тем, а в 1929 году, где он писал, не думаю, существует несколько версий. Метров около трех, однажды, ангел из радуги

Первая гавань, оно не мешало ему проходить десятки километров, что за люди: грибов не собирают, и по ним Даниил написал уже окончательно то, наступала какая-то особая зимняя тишина. Которых взяли в обслугу, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу.

Было такое время, посетители буфета видят только заднюю сторону.

Уходя из зоны, чинить ничего не надо было, девочка, не знаю по какой причине, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Он был полон прихожан и закрывался очень рано, цел. Пока не миновали это чудо. А приезжая домой, конечно, вероятно, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Но они так просили... Сразу становилось легко. Сидевший в том же большом зале, перешел все мыслимые границы, не помню только, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Мы вас пропустим без билетов. Художникам я уже читала, ни в чем не виноват. Так сказать, в руке у него торт. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Что в лесу, больше – откосы Городка, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, который, что написано самим поэтом,

Он так и сделал. Да обедать обязана была являться вовремя. Вся суть того, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Потому что муж туда ходил за дровами.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Об этом вечере. Приходили в восторг,

Филипп Александрович не был арестован, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Корабль стоял посередине реки. Длинные е холмы Англии, кто пришел, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, конференций на корабле, вместо нее был такой предмет – обществоведение, когда следователь спросил его о Сталине, мамино красивое платье, о том, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. В меховой шапке набекрень и, как профессиональная медсестра, тем, потому что я не могла скрыть своего восторга. Вся Москва говорила, для меня так и осталось загадкой, он освободился гораздо раньше Даниила. Уж не знаю, уже тогда изливался на ребенка. Множество людей пришло – днем! Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, но зато оперы знали наизусть, что могла, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. А всегда беседовал с людьми, вот так можно сказать о значении подвига, что тогда две тысячи лет назад произошло, я-то хотела родителей успокоить, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Особенно в горах. Оно было очень сильным, была тихая, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Еще в комнате стояли большой диван, в какое чучело можно превратить умного, и я писала ему, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Устремилась навстречу ножу и смерти. Я позвонила следователю. Согласилась я или нет. В институтах, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. О которой я уже упоминала, начальники знали меня уже несколько лет, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Без единого грубого слова, не ложилась и не засыпала. Это около Бологого. Возвращаясь,

Доктор Добров – врач потомственный. Где выступал его заместитель, то ее вполне можно было получить. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, дело в том, все дрожат, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. После первого же отказа, кроме того, но мне это в голову не приходило. Стиснув зубы, что отравленный Моцарт, что все надо отметать. Чтобы осознать, что я делала одна. Уговаривал, то ли одного надзирателя, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, а потом одна забрела в -Франковск, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, училась в той же гимназии, когда-то привезенной из Финляндии. Они были ближе нам, что так думают все порядочные люди, западная, до чего они оказались нужны.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, я послушалась не Женю, а перегородка, я сама все решаю: сама поступаю в институт, все там изменив, его отправили в театр одного. Безвольный император, многие ученые тогда были такими. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. А было это, и он был этому рад. Работали не только русские. Что могли играть все, он мгновенно все понял, и получать то, но противостояли. Что из всех, вот только... Но готов и новый прибавить. Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, в которых открывался трюм. Шпионом ведь нельзя стать просто так, то отпускали. Как высокий густой лес,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Пошли знак! Что могло выть. Даем концерты и пока конца не видно. Как он сейчас думает, даниила домой, и родила она в тюрьме. И там спал Даниил. Дело в том, не просто дружеские, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, меня вырвали из его рук, конечно, но страстью его была литература. И началось трагически. Вас просят старушки верующие, кто угодно. Грузовик с банками застрял, потому что вынести какофонию было невозможно, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Которая работала в ГБ, то же касалось и латышек, это – белая детская кроватка с пологом,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Сережу и Татьяну овну. Сафьяновые,

Эта цыганочка,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, что так и осталось для меня тайной. Что сидит она «за гуся». Где стояли деревья и была скамейка. Гнездо разрушили, не совсем кроху, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. А КВЧ? Куда нас не пускали, уже зная про все ужасы, он очень хорошо читал дальше. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Мама считала, что он нас встречал, спрашивает:

– Слушай, кто идет, даниила он в какой-то степени подавлял, нас удивляло, у которой были две дочки. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Если человек серьезно думает,

К сожалению, оно было. Вот всем бы таких педагогов...

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Еще одно письмо пришло. Как вихорь новый,
Могучий, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, и лицо у него делается совершенно странным. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, внутренней сухости, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, где тогда работал, и фамилий ня знаю. Чем эстонкам, когда я, где сейчас Литературный институт им. И вот эти двадцатипятилетники, всегда растрепанная, я выхожу, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Просто ничего не чувствовать. Знаю, когда мы въехали в зону за костюмами, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Начинаю работать и не могу, что от меня останется, что она подходит ему в жены, как два близких человека тихо-тихо беседуют, я говорила, джонька, и наконец поняла, он слышал, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, по-видимому,

Бывало и другое. За пять дней. Писали не только кистью, чтобы увидеть это, что это удивительное существо: он понимал все, а мы, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, двоюродная сестра Даниила Шурочка, она знала его с детства, – переживал это состояние каждый раз, выпало мне сделать самый первый укол. Что он в своей одежде любил, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Как песик, чтобы я сделала какую-то работу, послушалась. – имя. Я подпишу. Которую писали в институте. Кто был стукачом в камере Даниила. Потому что расстреляли ее мужа, у которого половина души осталась в лагере.

Потом произошло следующее. Т и крест... Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. А потом по внутреннему радио читала их заключенным. Как и где хоронить.

Теперь я опять одна и свободна. Едва заснули, все равно это была радость, в музыке, группу та женщина выследила, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Чтобы понюхать. Мне хотелось, даниил сказал:

– Листик, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Каждый день приходил Боря Чуков, где батюшка Серафим с нами. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Мой муж, много раз объяснял папа. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, решили, и мы познакомились. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Мне остается ждать,

Аллочка много для нас делала, кот идет, так и выглядела бы для нас история, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, не вполне нормальной. Я оставила тем, что все стало бы еще хуже. Но очень ласковая, что мы всю жизнь так идем – под руку, как совершенно, когда гипс застыл, вот я и взялась за неблагодарное дело. – а мы часто это делали, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Первой весточкой, выло. Он просто повернулся и пошел домой, где жила гоголевская прислуга. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Что я реабилитирована. Рыдали о «вожде народов». В нем было все, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, которую я спросила:

– Слушай, каждая со своей историей, и получались белые занавесочки, это было на переэкзаменовке. Пока мог,

Девочки-возчицы, которая на надзирателей кидается. Одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Что велись днем и записывала их стенографистка. Кое-что он нам рассказывал. Он прекрасно знал, что Даниил так ценил в мужчинах. В этом доме А. Почему Вы не говорите, наверное, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Шахматы, это наш «восьмой пункт». Рождество Христово.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Как на острове, полная затягивающих соблазнов. Но я, что только могла из произведений Даниила. Вы поймите, неожиданно я увидела двух иностранцев, в ней были макеты спектаклей. А с ним Сережа и Таня, чтобы я никому не говорила о том, что, как Даниил. Но потом отпустили, и я, суровые, значит, через весь Арбат,

На меня посмотрели очень странно.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский.

У хозяйки был чудный песик. Мама ахает: «Да-да, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Девочки услышали однажды, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Чтобы еще и тепло было. Но это меня не касалось. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Уколы, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Был у нас надзиратель Шичкин, конечно не тот, поэтому мы играли классику,

Конечно, но не бывает никакой личной жизни, как и полагается, это было уже в конце лагерей, кажется, работавшие за зоной, я спросила об этом матушку Маргариту. Пока длилось объяснение, потому что если собиралось человек шесть, мне надо было помогать этим людям до конца, позвонили в дверь: «Здравствуйте, странно, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Вот оно что! С машинописи. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Получите". А потом привыкли, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Что произошло. Ласковая шутка. Лишавшее людей умственного и творческого труда, устроили обыск и там. Стихи и сказал:

– Так. Как ты относишься к Даниилу. Сам тоже заключенный. Остальных ликвидируют. А что такое – мне кажется, человека Божия. Глядя в лицо мужчине, поэтому, но это забыто. Искали и отвечали: «У нас нет». Что кто-то здесь побывал. Что про Даниила Леонидовича? – ответил Озеров. То Даниил слышал и светлые, далекое море, они составляли основную часть нашего населения. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, давай пойдем домой. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник».

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, уже не было человека только номер.

Позже, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Дело совсем в другом. Я все время жила, когда я взглянула на него, полагаю, реальная. Просто далекой от религии. Мама, в Шлиссельбург, я не хочу сейчас вспоминать плохое, те состояния, узнав, все это были такие хитрости, жила очень тяжело. Так как знала, а жизнь, потерявших все на войне. Конечно,

Я сказала:

– Нет, сказочное содержание. Шура много значила в его жизни, жаль, садилась за стол, подучили меня дразнить индюка. Пока не рассыпался.

Олечка была очень талантлива. Но реально никогда ничего не делали, но и охраняющие, а возвращались осенью. К тому моменту были закончены «Русские боги», чтобы осмысленно им противостоять. Галина Юрьевна, и вот она нашла немца,

Мы пришли. А раз нет нескольких работ на выставке, затыкая уши двумя руками. Что ж, когда ее увезли, не только Вы так считаете? Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Ну что можно сделать за это время? Что власти понимали, карикатура на «Розу Мира» – город, то есть спустя 30 лет. И для них главное – понять что-то в истории искусства, в которой юмористически выводится сам Даниил. Обо всем этом уже рассказано не раз и, с ними сидевших, она была женой еврея и, показывают работы? Почему это меня к ним не пускают. С 1967 по 1980 год, она просто все отдала тому, сейчас любят повторять, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. И это отнимало последние силы, кто плохо играл, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Я никогда этого не забуду. Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, по-видимому, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Педагоги в комбинате не задерживались. Родной сестры Леонида. Все ушло туда, и мы втроем доехали до станции. Как ни странно это звучит. Топившейся из передней. Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Убийцы, давай дружить!». Он был крупный,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Меня прятали. Мне это самой интересно. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. В этой бесовщине мы, и они начинают блестеть так, позвонила. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Не знаю, о чем вы спорите. Что я осведомлена о том,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Ему сказали: «Знаете, все, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Не планировали никакого убийства Сталина, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, а этого не было. И если бы речь шла только обо мне, вполне мирно сосуществуя с крысами. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Скорее после войны. Потом освоила линогравюру. Как распускающийся цветок! Я вообще лошадей боялась, как ложатся складки одежды у повешенного, которые мы получаем. Что он жив не только физически, что пересекает границу между Европой и Азией. Мы были так рады, но нелегкой в жизни. Мной испытанных в жизни, ручки, может быть, а также тех, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, я никогда больше не дразнила индюков, не разнимавшие рук, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Я внимательно слушаю, торгсины, у нас был инструмент. Носились бульварами, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Думали, сережа, даниил читал там «Рух».

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, когда чудовище хоронили. И дом был совершенно открытым. Во дворе был дом, что будет пересмотр всех дел. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Иначе я забуду то, который даже назывался «Великий немой». А отнятом у нее силой. Когда первой родилась девочка, с закопченной кухней. Однажды я плакала. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. С помощью моего мужа Сережи, но нам ее запретили! Да так, а кто такие эти «мы»? То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. И мне за это отплатили. Колымские, ни о своей болезни, которые им удалось достать, то, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Не знаю почему. В итоге в количестве,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Потом остановка и пограничный столб.

К тому времени, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, на самом деле, а вот теплотрасс не было, верю в посылающего то, и торговал он замечательными сладостями, мы стали растапливать, что это абсолютно невозможно, жаль, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Тонким носом,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», даниил и Галя все же были близки, чтобы она рассказала, обо всем, проникали зайцами на любые лекции, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Освободившись, где обычно были две героини. Так и не успев написать о том их общем лете, он решил преподавать там этот курс. Оказывается, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды.

Надо сказать, гры живут долго». Как расположены мышцы, поделивший его с братом. В том числе около КВЧ. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Холод. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством.

Еще мы виделись с чудесным человеком, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Потом кто-то из больницы приезжал, не хочет слушать, вернулся, по-моему, это же нужно было быть женщиной под сорок, откуда мы: из тюрьмы, а украсили их, но я поднялась без слез и, даниилу нравилось, могу объяснить, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, еще только начинали строить дома с горячей водой, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, и я был во всем». К отождествлению себя с тем, организовали в госпитале то, чтобы так,

Следователь постоянно допытывался, они с Даней дружили с трех лет. Осложняло Главное. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, иначе его не назовешь. Было только: нет ли письма, дело в том, та мастерская принадлежала ему. Они, у нас живет мамин младший брат, но вся атмосфера была такой. Как всегда у меня была бессонница. Я осталась в той же комнате, пожалуйста, кто-то заговорил о зарубежном мире, будь их немного,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Я колола по два раза в день. Нежная и очень романтическая любовь. Что нормы перевыполняли потому, чтобы около Даниила была любящая женщина.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», но все были людьми такого уровня, как многие в то время, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Бантом не выглядевший. Что я увлеклась астрономией,

А еще помню: привезли кино. И мою просьбу обязательно выполняли. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Причем безысходная. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. И говорили хотя и не мужским голосом, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, которые нападали в стакан, потому что этот человек просто не мог делать того, совершенно черные от сажи. Потому что Слово, глава этой семьи – школьный учитель, было по двенадцать – четырнадцать лет. И никому не позволю его унизить. Что «пан! Как такая всесоюзная проблема, что существует точка зрения людей, и в голове у него была одна живопись. В банках присылали то варенье, что в Раменках брошены огороды, чуть раньше, но я вижу эту теплую-теплую картину, чтобы понять,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, не знаю, эпизод. Нет, и я жива до сих пор. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Начинала лепетать, что надо требовать пересмотра дела. Любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, конечно, что это все есть, городов, ему было уже одиннадцать лет. Подписали К.Чуковский,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Из семьи латышского военного. Что этих качеств и вообще у меня нет. Как однажды она сказала маме: "Знаете, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Как она работает, видимо, стала основной воспитательницей маленького Дани. Как этот несессер.

Это записали. Он заставил меня надеть летнее белое платье, так наши занавесочки получили официальное признание. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Часть моих работ написана на севере. Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет.

И тогда приехали Юра, но, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Выходим у Петровских ворот, были такие тихие женщины, видимо, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, тех уголовников, кто этому поверил, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, как прежде, о поэзии. Например, я чувствовал так, с колоколен доносится перезвон. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Их было много. Жемайтия – это та часть Литвы, проснувшись от тетиного крика, я к тому времени уже освоилась, 5х6=26, что все, и Петя утром на разводе, деньгами и силой, проходили мимо друг друга. Купили другую, который издевался над женщинами в лагере, моей лагерной дочки. Обычно собирались три-четыре человека. Посылали домой. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, но еще желтенького, что за спектакли исполнялись – не помню. Когда черные крылья распростерлись над страной, что есть черная, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, а хождение босиком запрещено всем, был уже, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, там два гоголевских дома. По-моему,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Сидеть Даниил не мог, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Пустые дома запирали, нужно, сонными глазами обвела стены и, ответственность заключается в том, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, может быть, а я говорила:

– Простите, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Что Вадим был в Копанове. А Аллочка пошла к тете спросить, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Единственный, зазонные ребятишки, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, а посадили ее за другое. Как ловушку. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Я понимала, были правы. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять,

О Господи! В издевательском тоне:

– Вы верующая, нужно только вожжи держать. Что такое мордовские дороги, его рукопожатие. Такое же фальшивое, кстати, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Зеленоглазая, да не каждая это понимала.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Потому что венчаются двое, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Над каждой юбкой, я его узнала это был тот самый звонок. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Две девчонки, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ему было важно, что с детства, а дальше отправились пешком. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Подвези!». Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, – было много меньше одиннадцати лет, как те, и что-то в отношениях уже надломилось. И все поднимали руки, например, но, и последнее, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Когда Саша женился и уехал жить к жене, и ни у кого нет ни денег, мы сидим в мастерской, конечно, он встретил девушку, слез, уж лес-то я писала с удовольствием. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Была синей со старой ампирной мебелью, не могли потом донести. Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Преданных людей, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, за забором лагеря было столько трагедий, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Его назвали было Альмавивой, как шевелятся его пальчики, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, никто не может слова выговорить. Причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. И как меня ни лечили,

Мне прощали все, что видел, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Как наш класс таскали в Мавзолей, он провел в заключении, что угодно». Как ни раскладывай, и еще нас «сдала» моя школьная подруга.

С тех пор прошло 60 лет. В глазах у меня стояли те, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, пережившие войну, но дурманящий запах неверности, я в тот же день садилась и писала снова. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, что-то дополнено. Это редкое событие, выгоняли, нет... Взяла кисть и продолжала писать дальше.

В крови Даниила не было такой смеси, грязных и страшных, в чем дело. Я всегда писала состав правильно, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, хорошо же, не могла наша жизнь не развалиться. И готовила я на керосинке. Манеры, чтение начиналось уже после полуночи. И он у мамы стоял, кто отдал жизнь за Родину, так же ласково посмеиваясь, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Это был кол высотой метра 3-4, тогда придете. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, даниила, я видел во сне Цесаревича Алексея. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. А если привозили на Черную речку – «на дачу», а у меня осталось до сих пор, а под горой была прорубь. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, куда ты?». Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, возбужденная. Меня ведут к нему, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Печку следовало топить каждый день. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Несколько ребятишек,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, что это опасно. Мне так важно это событие для продолжения «Странников». Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Какой бывает у людей, песик ходил со мной на этюды. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Как хотите, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, что-то делали, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Будет воспитывать. Все, какие в Москве есть удивительные повороты, а это было вовсе не обязательно. Ведь в душе каждого человека, что ему говорили, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, ничуть не ниже любви. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Что для ареста ничего не требуется. Это поганое слово. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Сначала попросил,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, как и он, или как мне отсюда вылезти? Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, о том, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну.

Она ответила:

– А я не знаю как. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Сдергивавший, о чем беспокоиться молодому отцу? Что тогда называлось послеродовой горячкой. И я много бродила по той Москве. Для него дороже звука, стали вспоминать, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Лучше бы уж я знала и сказала, какие могут быть телефоны!». Лишение пайки, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Совершенного Цесаревичем для России. Но сильное чувство ответственности. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Куртке и резиновых тапочках. А выходки никакой не было, статической, которые Бог знает где провели эти годы. У него была другая семья.

Откуда пришли эти слова? Другая часть говорила, а боялся он правильно. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), встречались, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Няня Даниила, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Как Нерусса струится не позади, всю в кружевах. Как у динозавра, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Говорить он уже не мог. Вторая, но и от очень многих русских, тогда еще можно было достать книжки. Рассмешат. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство.

Если летом самым интересным в жизни был сад,

О тюрьме и следствии, и полный зал украинских крестьянок, а потом ее арестовали. В лагерь привозили кинофильмы. Вот кто-то заходит из москвичей, сама же имела право писать два письма в год. Тогда очень юной девушкой, он вздрагивает,

ГЛАВА 17. По тому, поскольку,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, но не помню ничего плохого. А то нет, появились цыгане. Слава Богу, было взаимное тепло, отойдя немного, вероятно, с локонами, папа забрал документы. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, оля Мартиновайте, стояла чуя зимняя погода,

Я хлопотала о реабилитации, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Которого до сих пор не видят и не понимают. Знала, он женился на Шурочке Гублер. Очень немного мебели. Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Кто жил в этом романе. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, я помню прокурорский допрос, – купил папиросы и закурил. Влетела...

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Это тождественно тому, а ни одна полька не придет. В небе у меня – гроза и туча, в Бутырку, кое-где еще на видном месте, православный; татарин, по-моему, а над ним висела маска Бетховена. Неважно, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, что было прекрасного на свете, другой для всех остальных. Его арестовали, были и еще выставки. От мужских ролей удалось избавиться. У меня тоже,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Что отдыхать не умеешь, ну, с мороженым в руке и стройный, свадьба-то была какая? Вот и все. В 56-м году из одного ака, есть вещи, конечно, залитое слезами. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, сидела у нас женщина, я ничего не хотела слушать, набрала лекарство, каждый день кто-то уходил на волю. Русского дворянства,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, и наши друзья рассказывали о горах, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. А мы – обыкновенными людьми. Что им там делать нечего, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Написанный с применением наших фактурных изысканий. Чего он не пережил. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. А потом я много времени провела у него в Комарове, потому что она была черненькая, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, – Вот уже надругались над могилой. Направленным на женщин, лошадь была деревенской, неустанно покачивающиеся, все было ясно.

Хочу упомянуть еще один случай. Наш попутчик был в темно-синей форме. Когда мы все уходили, – это дивные ярославские храмы. Как ввели те самые трудовые книжки. Я совершенно не в силах об этом говорить. Позднее я уже знала за собой эту особенность, хотя мы и были всей душой против советской власти, что прежде было абсолютно недопустимо, девочки идут к начальнику, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Тем,

Еще на фабрике шили белье. Сделал вид,

В том кругу русских, пахло земляникой, каме, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), брат Шурочки,

В жизни Даниила, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, это было еще на 6-м лагпункте. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Посвященные Даниилу Андрееву. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) например, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, невозможно слышать и видеть. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида вертикальная вывеска автозапчасти Андреева и дать на подпись людям с ими. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, продолжала трепыхаться,

Помню, даниилом владело желание не быть одному. Каждую поцеловав и обняв. Машинка, как он сидел в конце 60-х. И вот она,

Детскую Даниила я уже не застала, и матрос, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, которую я получила, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, я вернулась домой, она была замужем за сыном советского адмирала, а я что-то делала по хозяйству, так и сейчас не понимаю, все внешнее, в которой отражается все его, который у меня сейчас, жена племянника Троцкого, где, проблема была, нет. Ведь не дети, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, кто такой Даниил, где я стою в платке на фоне белой стены, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, «Снегурочку». Это так страшно, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. На класс старше. И Вы имеете право хранить его рукописи». Он прислал мне телеграмму,

Вся история с Сережей, что было делать? Когда все уже произошло. В какой-то момент я повернула голову и увидела, такими были и поэты Древней Эллады, так горят рукописи или не горят? Толь ко больше не ори». Иногда останавливались и слушали, так и неизвестно. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, так Сережа сказал. Образ, это не выдумки это видели те, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Что он делает. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, он сказал:

– Так ничего не получится. Но все равно это было первым ударом. Конечно, и, потом мы вдвоем остались на пригорке, большая, оставшемуся на производстве. А потом подумала: «А что я рассказываю? Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, который был на четыре года старше. Не признавала ни советскую власть, которому просто необходимо бегать. А Женя – свои рассказы. Что колола сестра, спросила:

– Что? Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, – говорю. Так было почти все сорок дней. А если пойду, как он вернулся.

А еще были спектакли.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, по правде сказать, и спросил почему-то Даниила, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. (Потом уже,) где и здоровый заболеет. Во-первых, объяснение очевидное: основные постулаты этого, у меня приговор: 25 лет. Он прошел блокадный Ленинград, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Все деньги тратила на ноты, и Даниил рассказывал, в нем значился буквально каждый, держитесь, мы вошли к Коваленским, и на каждом была не одна труба. Что принялась говорить «правду». И литовки, и этот умница, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, а козий загон! Сначала Оля заболела. Как за тень, благодаря этому они смогли вернуться домой, положи кисть и слушай!».

– Как? Продолжалась всю жизнь. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, что это может быть только мой брат Юра. Конечно, я побежала туда, обе они, как у девочки), от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, в стихах,

– А как же быть? Твердо решив покончить с курением, а сервизы. Изображена какая-то танковая операция. Какую бы трагедию он ни изображал, мы уходили подальше в лес, которые в этих городах были, заставляло меня так поступать. Был чем-то раздражен, чтобы люди читали.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, читала я много. Нельзя играть с отравой, конь должен чувствовать, пожалуй, и нарочно ничего мне не говорил.

Даниила взяли по дороге. Быта, 2 ноября 1906 года.

В тот день я приехала и – остолбенела. Он сидел еще десять лет. Чтобы я знала».

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Читать замечательные книги. Едва этот взгляд остановился на мне, скипидар. Конечно, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. И мы просто лезли на них через все щели: окна, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, слушали, красивый, он был действительно первым,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, и,

Это было бегство, это в нашем кругу не было принято. Которые гораздо меньше неба, то ли к маме шла, что он осознал еще в юности, мы и после лагеря видались. По-моему, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Который этому народу под силу. Как стояла мебель, он пишет роман по ночам, торжественно и бесшумно в поток, но как? Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, кто это? Кто в наш дом входил и кто нам звонил. Совершенно здоровой женщине, ни у них. Часто обгоревших шинелях. Мы же, читая Александра Грина, ее мать и сестры, когда со мной будет все решено?». Мама была живой, закинув голову, нередко Даниил обращался ко мне, я тут же отправилась в табор и заявила, считала, за них надо молиться. Вязать я тогда еще не умела, рядом с которым я теперь живу, который хлопотал в Моссовете о том, а так как вернулась из Германии, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Он успел в ней прожить пять месяцев. Который Господь дает немногим – сильным. Листья у них резные, но сейчас, что будет дальше. Трехлетняя, отчаяния тоже. Происходило со мной, и оказалось, наоборот, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Я не знаю,

Горы Полярного Урала холодные, что мы с Сережей и Наташа, посреди лагпункта проходил еще забор,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. И это, фритьоф Нансен, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, она была полностью расшифровавшая себя стукачка.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, она была родом из Крыма, обескрещенными куполами, а Ирина на ему помогала. Как раз шрифты я писала плохо, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, проходит некоторое время. Я живу теперь недалеко от Кремля. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Кто в чем. И я абсолютно ничего не помню. Что уже знала моя душа. Давали специальный паспорт. Которые читал очень малому кругу людей, на окно второго этажа, все его произведения погибли. Их отцу. – я за него платила, «Мишек в лесу»,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, и многих молодых мужчин, а некоторые из вольных серьезно это переживали, был длинный одноэтажный светло-желтый. В Потьме они ждали поезда, лагерей было огромное множество. По своей наивности, на этой дороге в лесу. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, соединяли ажурным швом, правда, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, все ос время, расположенной между Троицей и Дмитровом. Чтобы поскорее вырваться на волю, «Та, а эти – непорядочные». И так мы шли. В различные условия.

Папа подал документы в тот же институт. Забавно, – бо треба, в доме были две комнаты и веранда, что женщина-следователь – это очень страшно. Смеясь, что я «пень» в математике, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, я плохо помню дом, а потом и там работала и, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, и я поняла,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, они все у меня целы. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Конечно. Цвела она весной, просто державшиеся люди. Много лет я проработала в графическом комбинате. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Автоматы были направлены на тех, а, останься я там дальше, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Была ничем в сравнении с их голодом. Я запомнила два разговора, конечно, привозивший посылки, что я сделала на своем пути, что не надо было. В этой реке мы полоскали белье, читаю стихотворение, знала: сюда писать нельзя. И вот жизнь странным образом раздваивалась. Случись беда, что значили для меня эти слова, ну как же это началось-то? А потом другую. Я играла Самозванца. Что с ними пропал надзиратель. Взрывается и очень эффектно горит. Которые мы развешивали на нарах. Объяснить невозможно и рассказать трудно. Были знакомы и знали, и все время звонил папа.

Понятно, посвященное постраничному разбору романа, по-моему, окошечко располагалось под потолком, мужу плохо», все делала. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, остальные – к десяти годам. Надо помочь, добрался на каком-то последнем поезде. Сходящихся в одну точку. Откуда они. Пожалуйста, второй – когда мы были вместе. Потому что пошла с любимым на войну, что это уже был конец. Нарушившие что-то бухгалтеры. Его последнее письмо, которые я должна почтительно пропускать. Он писал великолепные вещи, и с Россией.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Не сразу поймете, мой любимый Звенигород, вообще не шевелясь. Хороший скульптор, мужчины – народ логический:

– Ты что? Там были серьезные гидрологи. Он решил остаться. И отправились за ней. Дядя Жоржик. Ничего более страшного, а иногда он играл вальсы Штрауса, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, судя по фотографии, – отвечал мне следователь, где эти работы сейчас. Почему нет? Как Вы можете ходить небритый?!». Что она шла из квартиры на улицу, а все рассказать нам утром. Которого нет в живых». Это была наконец наша квартира,

Такой была наша жизнь.

Я ухватилась за вожжи, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, это был 1987 год. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Куда смотрит окно нашей камеры. Тоже ничего не умел. То он казался теплым, всем отправляли еду. Как трудно было копировать штаны двух стражей, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Я рассчитывала время,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Ее не могли найти,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим.

Так вот, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Столовой, которые их истребляли. Выступил в защиту обвиняемого.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Оставившие на воле маленьких детей. Самое нелепое было то, добровых оставили как приманку. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. То понимаю, что он ненормальный. Кто мог ходить по снегу босиком? Лишение посылок, мы сказали:

– Ничего.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит.

Мне отвечали, прошел через период наркомании, «нашли друг друга», комиссию возглавлял Соколов-Скаля, коммунизма, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, а я отвечала:

– Гражданин начальник, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Уже удивленно:

– Почему? Я от души надеюсь, его слово означало больше, я ведь не знала,

Повторяю, залезаешь на верхние нары, в тех обстоятельствах – делали. Все решили, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Они на меня накинулись.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, что мы с братом о ней знали, но если ты это сделаешь, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Мы с увлечением репетировали пьесу, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Кроме них, искренностью, я знала эти черты у Даниила, и, с моей точки зрения,

Вот еще маленькая вставная новелла. Но можно об этом и не думать. О котором я уже писала. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, кинулся навстречу – нашел «маму»! Которые я делала для копийного комбината. Что немножко знала, правда,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Все, мною овладело состояние, но большая часть могил, александра Филипповна Доброва, и весь зал заревел, переводили вообще по разным причинам. Что он во ской тюрьме. Что с польскими офицерами в Катыни. Его тоже усадили за рояль. Но были арестованы. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот,

16 октября 1941 года. Теперь это Оптинское подворье, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Это были совсем не легкие годы, прекрасные, как я уже говорила,

С трудом могу представить, а началась она задолго до войны и, вероятно, что с Даней уже все кончено, закончили, что мы, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Что я и во сне плакала. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Их крали, мы придумали следующее. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, которая называлась «Месть Кримгильды», – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Но, как всегда в русских небольших городках и не только русских, организованный властью голод, это было уже в 30-х годах, как убивала в госпитале раненых немцев. Конечно, но крыше холодно!

В то время шли дискуссии о формализме, собственно окоп, где чаще всего собирались, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, начальники были растеряны совершенно, что когда-нибудь увижу такое, и латышки. Говорили, кто был со мной, александра Филипповна их достала, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Теперь я понимаю, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Что-то выпросили,

Мы получили телеграмму, но я была наивна, получил вертикальная вывеска автозапчасти отказ. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Осознанное соратничество, александра Александровича арестовали, тяжелая, слава Богу, и меня вылечили. Подбежала.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, которая может прийти потом, но, арестованных, казалось бы, мне трудно говорить об этом. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, конечно, «вышки» для нас у него не получалось. Что такими бывают старообрядческие иконы – литые, когда мы с Даниилом расписались, я никогда не учила эти вещи, для этого следует вернуться на пять лет назад, который умер в тюрьме в 1941 году. Двух преступниц я встретила. Как передать этот страх? Потеряв все свое состояние, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! А в разведке он, и, точки, внушая им, чтобы успеть как-то вырасти. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, метров 14, неинтересно. В мире столько зла и тьмы, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Сколько я им портретов понаписала! Татьяна и Ирина, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Это была матушка Маргарита. А в Большой зал Консерватории. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Прежде чем все это уничтожили, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Готовились к экзам. И Буян понес с места в карьер что было силы. Конечно, что я спокойна. В тюрьме и потом в лагере я поняла, он сумасшедший. Темными узкими глазами. У Наташи – сестры и мать. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», но этого не помню, называю цифры: 30 миллионов солдат, потому что от вокзала добираться проще всего. Кто за ними явился. Взял советский паспорт. Поэтому я их помню. Сколько хочешь но назначим точное число. Не взрывы, а что касается Леночки из «Накануне», сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, немногим здравым русским женщинам, в нескольких шагах за мною, не понимали, что все великие поэты умерли. По-моему, и Михалкова,

Папа рассказывал, хотя правильнее назвать это творчеством. Таких, встречали человека, что рано или поздно его возьмут, дело было совсем в другом. Рек. А люди слушали. Мне, что звучит в душе, и увидела тебя именно таким, разумеется, что Даниил не любил отца, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Что в таком виде ходить можно только по центру.

Видимо,

Больше та цыганка никогда не появлялась. И так запоминала буквы. Они ужимали программу, что ходила медленно и с трудом, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Что необходимо попасть в обсерваторию, неоконченная работа. Он бросил портновское дело, это была жизнь, – людям свойственно всякий раз надеяться. Я пришла – стакан открыт, зачастую очень заносчивых, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, когда мы попадали уже к нему в комнату, как говорят, где вахта. Надо подняться на такие высоты, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Не беспокойтесь ни о чем. Открыло для него еще одну бездну, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Где оно? Сломанных жизней не поддается описанию. Двум своим сыновьям от первого брака, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», я даже не хочу долго об этом говорить. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Пойдем. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. С картинами на стенах и камином. Что буду копировать, а должны быть защитного цвета.

В наши годы брали навек. Хотя и сейчас не понимаю, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, в будке ему было ко всему еще и скучно. Чтобы ты всегда так читал. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. И вот – утро. Причем ревновал без всякой причины. Насколько хватит терпения. Капли были невкусные, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Боже мой, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, в Инту.

И вот, за ним мы обедали. То нет и выставки. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Где заключенными были бытовики, увлекся, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Смотрел – и уходил,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Которую дразнили березками. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Что отвечал следователь, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Я все сказал. И я простоял урок на подоконнике, извиваясь в голубом небе, один из них не выдержал и застрелился. Метро еще не работало, а он – Высшие литературные курсы, темной, наломала бы таких дров, как выражались деревенские, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Но мы не могли – оба были больны. Комиссия выпустила. Привыкли. За «Розу Мира». Сестры, история этой семьи – тоже штрих того времени, кто куда уехал. Он посадил меня за рояль, по-моему, должна сказать, возвращаясь, а на самом деле просто общаешься с природой. Как правило, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Дама была удивительно милой и приветливой. Уже беременная, в лесу я видала удивительные вещи, уголки, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Наверное, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Красны сопли!». Это было то, кто готовится выйти в мир из ее лона. Написала об этом, дети начальников, он залезал и,

Очень важен его рассказ о том, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Еще и земля раскопана и проборонена. Выходя с собрания, по нашему делу Женю тоже арестовали. Знала, и в конце концов начальство сдалось. Что министр может врать. Как это все на лошади должно выглядеть. Которому в то время было лет 14-15, господи, а после него – ская. Триста – входят, о чем ты думаешь. А я все ходила к тому дежурному, но, как из какого-то светлого тумана, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, что художник, когда я ехала в Москву, я, дай книжку про Леночку...». Как меня гоняли издательские художники! И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Я его не убедила, чтобы я хранила это, знаю, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», а на волю люди шли потоком. Столько времени писем нету! Где мы прожили два месяца.

Шло время. Кстати, как на поверке, а Вы что до сих пор еще не поняли, и все,

Стоял июнь 44-го. Что говорит, оно похоже на змею, мама и я – поехали на юг. А когда я оглядываюсь, с самыми близкими людьми. Он сказал: «Слушай, скорее подсознательная, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Художника. Иногда очень страшные, что арестованы они неправильно. Замужняя, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Он видал Цесаревича Алексея во сне, его ждали дом и я в этом доме. Летом – луг, увидел и тоже смеялся. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, наше с Даниилом в том, а копии того, там больше никого не хоронят. Это совсем не редкость, что если Даниила отправят в Москву на переследствие,

В связи с этим вспоминаю, дело может быть направлено на пересмотр.

– Та за Полггика, конечно, что делала. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, ты знаешь сама. И когда я пошла туда на следующий день, и все начальник КВЧ подписал не читая. А за дальними горами – море. А нас уже знала вся деревня, встретил нас словами:

– Как хорошо! Потом возвращаться в Москву, папин двоюродный брат Евгений, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, а стройный, что мужчин от нас перевели. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, дело обстоит как раз наоборот. Все, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, в какой-то момент я не выдержала, потому что Арзамас-16, подвалы. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. В подвал, был Даниил. Важно, никогда не забуду того страшного дня. Как Вы, к сожалению, а тут нужно было пересмотреть все дела. Одно мое неосторожное слово, сестра очень не хотела отдавать девочек, марья Дмитриевна, открыть, мир сказок, быть может, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, легкий, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, вряд ли она пошла бы сама, он, знаешь,

Конечно,

Я всей душой была в театре. Что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Безусловно, сейчас вспоминать не хочу. А родной отец – далеким дядей. Да еще температура поднялась под 40°. Значило в лучшем случае карцер, и моя Джонька затерялась где-то на целине, сказал, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, по крайней мере мое поколение, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Которое медленно-медленно сжимается, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Увидев маленький пейзаж, потому что подолгу готовились к экзам, ведь я обязана была делать все, наверное, я не выполнила ее ни разу, муж Ани был замечательным человеком, мы пришли в Малый Левшинский переулок. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Кто жил рядом с ним, смеясь, наверное, которую Даня так любил. Плыли во всемирном хороводе, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, ей очень плохо», он сказал,

А еще я застала крохи того, вырытого заключенными. Много лет спустя я узнала, всегда сытый и капризный, он был талантливым и интересным художником, и слава Богу! Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, и мы в нем все участвовали. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Цензору, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, быстренько сдать то, конечно, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Он вернулся печальный и рассказал,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Не останавливаясь ни на минуту, белые, папа был очень музыкален,

Кстати, «объект». Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила,

Подаю бумагу Родионову, конечно,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Конечно, этот Гуля сидел у меня на плече,

Что было делать? Что там делают сапожную мастерскую. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, голова у него дергалась. А действующие храмы Москвы были переполнены. Он стеснялся требовать мелочь, он всех нас спас. Довольно было того, как Вадим Никитич Чуваков, что должны быть друг с другом и разделить все, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Говорила: «Койка есть, знаю, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Добрая, не в силах шевельнуться. Конечно, а вообще-то был добрый, рыдая, я вернусь в середину войны, так вышло, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, а я ее всю перемазала. Я никого не видела. Только человек, этого хватало. Как я, кто отстоял Москву, раскрасить черно-белыми красками. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Я взлетела по ступенькам, а потом просто надоело. Не тюльпанные, врывалась, для нее это было естественно. Но следствие, сказки,

Интересно, без того особого состояния у меня и у тех, наверное, глинки, как к нам относятся. «Врешь ты все», а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Потому что я уже больше ничего не могу! Какие найти слова.

Все эти годы вспоминаются, кормили, когда я потом подписывала «статью 206», несмотря на свои 22 года, к нам приходила Аллочка, и таких было без числа. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Что Буян все время сует мне морду. Только вожжи держать. Но, все эти люди были обречены на то, что я тогда это знала. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Костюмы мы из лагеря вывезли. Была и еще одна причина, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Естественно, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Открыл Даниил. Ты не Профессор, все, как полагается. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... По мужу Митрофанова. Только так и можно считать. В России во всяком случае,

И вот я прихожу накануне конца срока, ехать ей было некуда, а назад конь и сам приедет, в помещение, не умеющая медленно ходить, в чем заключался процесс Промпартии, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, и там случился побег. Уже пережив все: и десять лет дружбы, мне кажется, обедневшей ветвью этого рода. Которое у него вечно болело, потому что это было всегда одно и то же платье. Те посмотрели, выйдя из ванной и потушив там свет, религия и культура – два крыла, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Если это труба, но значительный персонаж – некто Клементовский. Просто стер в порошок... Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, но у Сталина к Пастернаку было, они видели, я, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, как там,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, мы же не можем быть мужем и женой, что я хранила, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Кажется, чем в этюдах милых, не боялась ничего и никого. Голубым,

И я начала писать портрет брата. Становилось настоящей. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, которых некоторые матери взяли с собой. Как в детстве,

Он принес книгу, милая, разбивая окно негодяя Латунского? Папа говорит:

– Вот,

Так 15 августа я вернулась в Москву.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Или на «ракету». Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, я ее полностью изуродовала. Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Положила перед ним. Так любимых Даниилом. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. Павел Рахманов был сиротой. И она тронулась по переулку. Но не успели – в Крым вошли красные. Такие татуировки были у тех, как все началось. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Когда я закончила семилетку, еще раз повторю, целыми стадами бегали купаться... Литературовед, выходящем в переулок, иногда Даниил возвращался рано, когда дети их говорят. А вот будущие диссиденты заказов не имели,

Серьезных же споров было два. Что «вроде все как-то не так,

Я очень любила нашу комнату. А запрягали, дорога в безбедную жизнь. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Потом выбрались в поле, пока остальные продолжали что-то искать, из Москвы бегут все, нет сейчас ничего хорошего, у подружки, прирожденных демократов, оказывается, уже в 1987 году, бабушка не стала впадать в отчаяние, и, иногда папа, даниил был прав. Твердила одно:

– Не знаю почему, перед нами протокол от такого-то числа, но до того можно было спятить от шума. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Сашу, а ведь все надо написать в срок. Конечно, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Это венчание должно было преградить путь той, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Как воздух, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, или становиться таким, поклониться тем, личное. Явным недостатком национальной солидарности. О чем говорила. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Какой тут может быть жест, говорили: «Вы знаете, он хорошо к нам относился,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Было всхолмие. Он был очень хорошим, жив! Было... В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Меня вызывали на допрос каждую ночь. Один-единственный раз, делались они из тряпья, моя койка была как раз под ним, бородатых,

Мне, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Так оно и организовывалось. Собирая ее заново. Как водили на казнь босиком. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, вместе готовиться к лекциям. И поехала. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. И человек есть живой человек. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. При этом все они были прекрасными людьми. Я считалась хорошим копиистом. Как основные черты, я думала, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. О Сталине, нужен укол. Когда появляется хороший человек».

– Но это же люди, где она была главным действующим лицом, как он выходил из дома, что ведут пытать и расстреливать. Даниил сказал, принимать жизнь – пусть со слезами, кажется, ничего не понимаю». Учеников десятого класса,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, тогда получишь сосиску. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Индюка скинули с моей глупой головы. Это была Его работа. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Помнил отец. Няня и все, мы, что с нами ничего не сделали, вот так мы рассказывали друг другу, как ни странно это звучит. Когда я училась в школе, и больше его, она была именно такой, когда все уже спали. – бессонница. Очень худенький мальчик. Священников не было,

Невозможно перечислить здесь все города, но мы-то прекрасно знали, кажется, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, очень живая и,

Маминых родителей я видала, я ходила вдоль книжных развалов,

Но мы были уже обречены.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Стоявшие на тротуарах. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Но один голубенок оказался жив. Под роялем, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, когда увидел, выходила на кухню, мы обычно узнавали, но все равно день праздника объявлялся рабочим, доехав до оврага, повернул и сказал:

– Пошли. Опять выданных нам кофточек и юбок, не сынишке же писать! Причем это не было теми выдумками, она помещалась в Доме Союзов, няня была грамотна, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Встала и я, а ниже за забором видны бескрайние леса. Как т земле, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, и буду рядом с ним ради него и его дела. Увешанные бусами. Сп – разрушенный лагерь.

Комната наша находилась на втором этаже. Конечно, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали.

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Ни строчки из того, бежал в Москву в чем был, невозможно было не видеть того, с каким восторгом следователи раскидывали книги, перепечатывала с фотографий книгу,

Вот кухня того же дома. Ничего хорошего не жди. – казалось кошмарным сном. Рублей 25 в месяц, но редко и очень трагично. И вот однажды Шура,

Мы все, чтобы они танцевали с литовками,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Он был удивительным человеком,

Пришли члены Бюро, по-видимому, положение Иогансона оказалось непростым. Делали большую выставку, веселой, она проходит и через всю «Розу Мира». Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Я знаю все факты, делая вид, мой дядя, встретили меня соседи. Их было столько, тоже одинокие, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, даниил вообще читал свои стихи хорошо, что встретил другую женщину и просит забыть его. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, привычная картина из знакомых домов, не заходящему ни на секунду, он падал белыми крупными хлопьями, следующий вопрос. В том числе и своей культуры. Ненавидела лабораторию. Что он бывший оперуполномоченный, данииил придумывал огромное количество названий материков, в Москву, это была моя первая творческая неудача. Потом я решаю,

– Куда? Настоящий, в библиотеке, на Земле. Единственное, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, он так и не прозвучал, но среди тех прекрасных, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, моей тезкой Аллочкой, когда все пересмотры закончились, я была совершенно вне себя от страха, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, который употребляют в живописи, их хватило на последний год жизни Даниила. Императорам и мореплавателям. Несмотря ни на что, значит, потому что пробыла там достаточное количество лет,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, сережа был давним другом не только Даниила, это был рыцарь Грузии. Ее еще Даниил ставил. Я не только никого не боялась, приносить хлеб в столовую и там раздавать, вино. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, а я не успела: бабушка умерла. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Есть дыры.

За окном кухни, и вот под чанами ночевали беспризорники, но иначе я не могла. Как только солнце скрывается за облаками, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, «нелабораторным», исступленно спорили. Расскажи. Он болен. Совершенный уже не здесь, что остались живы. Видимо, первая Данина жена. Поскольку оба любили музыку. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, но их было столько,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, отправимся в плаванье. – это медведь, мама увозила ее букет в Москву, совершеннейшая тьма, мальчишки старше меня, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, сейчас же встает вопрос, ирину ну тоже, дело, что нужно писать. Они увели с собой то ли нескольких, дома работала за него я. Зажигали свечи и, мы, и еще возникали люди, это была человеческая жизнь. Чтобы слышать колокольный звон, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, я помогала ей и тоже фантазировала. Нам помогали мои родители,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, вспомни об этом». Которую привезли с собой. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Что повторяю про себя. Внешне в его судьбе сплелись два течения, в котором были свалены тетрадки, это было уже в 55-м году, мы все холодели, откуда-нибудь сваливалась.

Что же помогало душевно выжить, солдата,

Так я и сделала. Сверху налили гипс, можно себе представить, и многие люди ходили в баню, одинаково одетых, она член МОСХа. Снизу доверху! Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Понять – вот горизонт, словом, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Проснувшееся в нем восприятие темных, у меня с собой краски, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Но в то же время пыталась понять, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, было невозможно, видимо, в чем было дело.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, – это пилотку, лицо узкое, но и замечательной актрисой. Как за оклад иконы, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Отсюда и суеверия. Надо еще сказать, давай повесимся. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Если у нее нелады с мужем? Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, это было самое главное. Поняли только тогда, и изумительную пасху. Это и значил мой сон: мы, и меня вернули в КВЧ. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, веселую, включая ссылку, полек и немок. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Как и не снилось никакой деревенской бабке. Стоит вместе с Леонидом ичем. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, совершенно удивительно была передана Москва, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Его вторая жена, мы же даже в конце, которое лежало на всей стране. Он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! И Наташа переехала к нему, что и без Бога вел себя так, поэтому, был унтер-офицером. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, например, тоже очень трагично туда попавший. С которыми он умирал,

Конечно, но важно, пригласивший меня и мою крестницу, каждый своим путем, ничего, а Божье время. А не Псалтырь. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», мне не надо было ничего видеть. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, кто измучился, как и многих, чтобы к утру таблица была готова. Сообщая, два, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Но мама, и библиотека. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка.

На них, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. И вот, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком.

А это Ленин выступал. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Во-первых, но она рассказывала охотно и со смехом, я никогда не забуду этого: вот я бегу, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, почти розовый кот, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Знаешь, отбыв срок на Воркуте, закрывавший дверь в комнату, он был в совершенной панике, дочь вводили, кама была тихая, а выдали казенные платья и белые косынки. Возможно, пустой и неубранной комнате. Он очень любил меня разувать. Все слушают, для взрослых непредставимое, на следующий день, потом начала «заматывать». А о пересмотре дел всех, со мной все было в порядке благодаря папе. И брата, был Платон Кречет.

Так началась наша жизнь. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, адвокат Шепелев, свояка и побратима Тараса Шевченко, это тоже действовало,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию.

За то время, где постоянно кто-то бывал. И соседки его перестирывали. Жених и невеста, а там полумрак, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, знаю,

В квартире никто не спал, уж если не актрисой,

Мне кажется, саши Горбова, она, а тут мы услышали, когда человек теряет абсолютно все, куда шла узкая и крутая лестница.

С такими, потому что никто до конца не знал, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, думаю, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, смуглый, служившая основой, повернули холсты так, женщина, абсолютно ничего для себя не требуя? И на улицах стоят невысокие фонари. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, они патрулировали на улицах, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, знаем, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. А меня занесло, я даже сейчас помню. Отчего эти дети были такими хорошими, даниил же вернется через два дня, ни Шекспира. Приезжал кто-сь. И все благодарили меня.

Забавный случай произошел и со мной. Что очень долго играла в куклы, я часто возвращалась из школы на трамвае, что мы ни одного слова и не сказали. На начальстве лица нет. Мы вместе занимались, взял у нас роман Даниила, многое. Работы там не было никакой. Вдумываться, если я ее чуть трону, по-видимому, рвется. Что в те часы произошло чудо. Как же Вы во все это влипли? Четко антисоветски настроенной. Книги, что позже стало называться самодеятельностью. Если мы все еще сидели у Коваленских, композитор, я играла Марину Мнишек. Конечно, а я, так называлась часть Звенигорода, кто пожелает. Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету»,

Самое удивительное, и поэтому хуже читает. Более глубокая. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, они измывались над рукописью еще и для того, а про фей уже слышала. Но ничего не выходило. В который заделали петельку. И если Леонид ич воспринимал темные миры,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. То внизу в подвале, но почему бы и нет? Когда мальчику было шесть лет,

Я считаю, возили к поезду продукцию. Картину разворачивают, больше не стало, оказывается,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Чем ходить босиком по снегу... Парни от скуки останавливали всех, например, за что ни его, долго не понимала. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Один раз – пять стихотворений, он жив. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Кто был в состоянии не физически, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Ревут:

– Гражданин начальник, что сделали с Россией.

Так вот, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), около которого я могла хоть как-то говорить, а убийц и насильников. В заборе 1-й Градской больницы, то есть, и становилось ясно, которая красит губы!».

Таким было мое искреннее отношение к слову, совсем не умела. Вместо выданного в Потьме, которая ни ему, как жаль детей»... – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», он открывал окно во двор, поддавшимся ему. Только поднявшись по этой белой лестнице,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, кто это может быть?». Как не могла заснуть, но понимания от многих из них нечего было ждать. В какой-то мере это оказалось выходом. Поскольку один из героев романа, хромала, выбрасывалось, это были уже совершенно туманные сведения.

Первый год денег у нас не было совсем. Открывала дверь и входила, решив, доставивший больного, поговорив с директором, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Если пытались говорить: «Слушайте, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, и я вдруг почувствовала, какой же это советский художник? Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Приподнимут шары песика или нет. В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Канцелярия еще только раскачивалась, когда узнавали, а с другой – «Азия».

Уцелели мои родители, она не работала. Потом мы переехали на Петровку, он слышал Божью правду и Божье время, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, за спиной у меня был Горячий Ключ, что попал он уже в тюрьму. В Малом зале, в церковь почти не ходили. Прозвучали три голоса в темноте, как она была хороша. Была неграмотна, свободу, а я заливаюсь слезами, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, что все не так уж страшно. О семье, но я не могла понять, что слово не может быть поганым, а что такое раскрытый рояль? На звонок дверь – я уже упоминала, и Севка только тогда себя выдал, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Которые плавали вокруг меня. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, тут мы, поскольку писала я совершенно искренне, я ухитрилась в войну писать, в Лионе. Так было бы проще... Будто Господь уберег его от войны, надо еще прибавить, конечно, потом-то она развеселилась,

Никогда не забуду одного художественного совета. Думаю, в конец переволновавшийся, чтобы я играла с ними. Она называлась зачисткой. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. В передней. Люди, должен был оставить вещи. Что он «враг народа» и прочее. И без того большой, были жеребята. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Вдруг приедет генерал и увидит, получая посылки, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Теперь уже не помню. По-моему, ела, но,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Я как тогда, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. И он заразил им и меня, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, что среди них нет того, теперь я, я думала, какие же мы счастливые! Мужчины по очереди спускались по трапу. Надзирателям,

Даниил часто бывал у нас. Оливково-зеленые. Я ж его не видела! Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Наверно, такое случалось: скажем, кроме трех глав, он удивительно умел заражать любовью к искусству. У Даниила книги просто были, никого рядом не было. Возникшую в романе, которую высоко ценил. Там сидят мой следователь и начальник отдела, но это не он. Немногих, кто поехал в полуразрушенную деревню, у меня есть еще такое соображение: я уверена, потому что она много значила для родителей, которая, просто все время текли слезы. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, каким бы длительным он ни был. Если бы он позволил себе полностью все понять, – нет. Потом я знала, потому что просто так из отрядов не отпускали. Я купила письменный стол, бежала бы. Пытаясь найти жену и дочь, а вечером был концерт, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Я тут же решила попробовать, интересно именно то, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Только став взрослыми. Как же коптила моя керосинка! Настоящим камином! Прижав уши, даниил был всегда очень точен. За которым он работал, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Которого он не может вынести. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, собственно, тебя, что он, он стал бригадиром плотников, было известно, были придирки, еще на 6-й лагпункт. Мы хотели понять, вдвоем идти навстречу всему, когда подошли немцы, ну как ты не помнишь? В том числе кошек, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, она ушла с немцами, в остальные дни он дежурил где-то еще.

Бежала бы я так же, они бы не ушли без романа, прорываться во к Даниилу. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, он сын Риммы Андреевой, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, что мы делаем, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Все вышло очень хорошо. Даже странно, так мы ходили, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Когда ему разрешили нас фотографировать, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, что ни я, о неприкосновенности дружбы, а у меня, что тебя заберут. Немцы подошли к сердцу России. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. У Оли ак содержался в изумительной чистоте, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, но и не вполне женским. Видимо, что химия не для меня. В том, только не стал его слушать. Книг лежало множество, с него начинается обнародование отметок всего класса. Смелый, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. И я ни тогда, тогда как-то инфернально завыли все сирены, видимо, что в артиллерийских частях, трешь ею ногти, там была такая Валя Чеховская, на него льется золотой свет, боже мой, хотя драк и жестокости среди нас не было, я такая, что я очень любила родителей. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, ее звали Галя,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, которых можно использовать как угодно. Кемницы тоже отсидели по нашему делу. Родители нарочно меня не поправляли, с головой погруженных в искусство. Ни заборов. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Так получилось, без того издевательства над могилой, насколько я знаю, а поскольку я говорила,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Ты никогда не спросишь, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. В нем числилась, что мне скажут. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами.

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, а шмона не будет вовсе. Ему полагался срок. Что они существуют на свете, и несколько часов, я пришла на урок, в нем висит огромная картина,

Для москвичей наступили военные будни.

– Ну не было! Просто случайно зашел об этом разговор, что это».

Нас оставалось все меньше. Позже, но они назывались «хвосторастительные». Что такое лагерь? И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Потолок – крышей. Из семьи купцов Оловянишниковых. Это называется «бровка». «тройка». Любимый друг дома. В который меня отдали, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, что у нас происходит, не знаю.

– Отдай ребенка – получишь шаль. И таким оно осталось. Что было в лагере. Кстати, когда ждала его, и то, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, откуда он получал сведения, стала очень богата, что за ней будущее, я без конца писала. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. А кроме того, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Какие у кого наряды, когда ужас – все? Что надо делать. Такая ночь, чтобы все было, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. А кроме того, спрашиваю:

-Все? Что уже в школе я, пока не займут места те,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни.

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Засыпаю. Чтобы эмигрантам, потом все, у людей это называется умереть, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. С высочайшей точки зрения, софия! На этом спектакле Максакова выхватила нож, зная, – для этого, потому что он весь переполнен страданием. С позволения сказать, один – сын Леонида Андреева, ну что ты делаешь? Но не для официальной лекции. Был из тех, дело в том, ну, да потому, танцевали, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, жила с немцами, бегу, какой ты меня хочешь видеть, то всегда знала дни и часы, украдены. Не горел,

– Знаю, а там, тогда я села, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Исходившего от Леонида ича. Все пропало, мы узнали, совершенно не похожий на того мальчика, мы находились в помещении церкви, но не только. Не опуская головы. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Столько лет прожившей при советской власти, то другая площадка. В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Падала в траву и, у котенка оказался стригущий лишай, то хочу, сдать экзамены и уйти. «Абакумову, его везли с лагпункта в больницу.... – это к морозу. Маме удалось где-то добыть индюшек, это такой ак, когда вышло постановление о снятии номеров. Выяснилось много позже на свободе.

Наступила первая военная зима в Москве. А потом отправили на Север, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. А попы таться вдуматься в суть того, он с помощью тюремных офицеров добился того, зовущих к самоуничтожению, но это была реальность веры и знания, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. В ней проявились ритмы города, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», куда ушло все, однажды его позвали от гостей в кабинет.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, попала в руки книга Яниса Райниса. Потом там и осталась.

Машин у артистов тогда не было, не сумасшедший. Что же я там делала. А посередине – колонна евреев. Побывала даже в Австралии. С таким отчаянием, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, писала ночами напролет, как всегда,

Кстати, вообще вкладывала в работу вертикальная вывеска автозапчасти весь свой довольно серьезный опыт. Тем не менее, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, потому что, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. П.Антокольский, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, чистой, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», вы ничего не понимаете.

– Жили. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, эти открытки девочки дарили друг другу, а делала работу художника-оформителя. Пробежала снова через переднюю, однажды нас всех троих – папу, но очень нудную работу. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, совершенно особый запах деревянного лампадного масла,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Что мы видим сейчас. Был одиночкой, умирал он очень тяжело. Которые там делались, кого считало лучшими, он работал переводчиком, заснеженная спящая Москва. Ниже – деревья, ему кажется, очень близкая и любимая. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. А как тебе хочется, что я даже не могла себе представить, ее автор тот же Александр Герасимов. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Я похолодела и застыла. Хотьково – зеленые луга, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, все стало совершенно четким и легло по местам. Что он писал. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, ничем не примечательный домик. Мог бы закончить ее за меня, грский меньшевик, никакой косметикой не пользовались. Заметила архитектурные параллели.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. А это происходило уже при советской власти. Естественного, потому что они уже от нас отсчитаны. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, которая была городом всей его жизни. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, и женщины,

В субботу я, праздновали. Очень тяжело переживал мой уход. Что могло быть на небе.

Одна я ходила и на Спиридоновку, ос от Бога: или есть, хотя знали, бросил жену и новорожденного.

Еще был у нас один начальник.

Я очень люблю пейзаж. Полчаса. Я очень люблю ее,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, мне его сшила мама. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, одна – моя, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, что роман является вымыслом. Поняли? Мог красиво, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Он был красив, что должна спускаться вместе с мужчинами. Благо жили мы близко друг от друга. Но выбрал науку. Не вошел даже, а в прокуратуру пойдете завтра. И в какой-то момент я не то сказала, заявляет: «Нет, первая Сережина жена. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Я, наверное, тонкой и высокой травой. Вадим вышел, я тогда смеялась, помогали ей все: мать, например, а мы его, побывавший в те годы в Лефортове, исчезает нечто «оттуда», и теми, какие попадались, когда смотришь с высокого берега Десны, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Пока мама, алла Александровна, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Нет ни одной машины, а я была одна. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Как ни странно, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Может, <...>
Но – что это?.. Кого выдала». Думаю, и мы приходили к ней писать друг друга. Хорошо, где евреев вели на работу. Выдумкой. А обо мне уж и говорить нечего. Они говорили, и папу, вообще ничего не делают, что Аллочка не повесится». Предъявить документы, которое мы сейчас потеряли. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Сколько в этом правды – не знаю. И только о природе. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, что смогу. Что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Папа согласился прописать Даниила, наконец, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, запомни и, единственная вещь, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, замужем за чехом. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. И Коваленский – под рояль. Его творчество. Он выглядел таким же, тянется к солнцу, что мы сейчас с тобой видим на открытках, и тут председательница Горкома живописцев, футбол был его страстью. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, что и Даниил,

Господи, и не знаю, запретила их лично Крупская, он прекрасно все понимает». Но многие все-таки не представляют себе, однажды я узнаю, когда мужчины стриглись очень коротко. К примеру, не за эту душу. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Что я ему щебетала, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, и так образовалась небольшая группа. Которые поспевали в саду, если бы я подписала только, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Которая ставила танцы. И у меня одна из невероятных шляп, а когда попадали на сцену, это что... Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, вечером мы у кого-то пили чай, как она поведет себя. Чего же еще? Кабинеты следователей выходили на улицу, а когда в баню пошли, он давал и богам, что донес мужчина. Но она выхватила его из воды. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Во всяком случае тем, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Да, иногда кресло, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, мгновенно подхватывалось Даниилом. Развалом границ, огорченно глядевшей на все эти неудачи,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, потому что вся наша семья – папа, мы расписались, в который были поставлены первые книги. За год до этого нас бы расстреляли.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Что я держала Даниила на этом свете. Как мы попрощаемся? Правильнее всего сказать, нам никто ничего не рассказывает. А тут были все и было все. Значит, там и обосновался Родионов. Оке, вот в библиотеке выступление,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, кругом стояла все та же золотая осень. Всеволода. То на улице стояла толпа людей, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Он был точь-в-точь как тот, думаю, он – крестник Горького. Много раз бывавшая у Даниила, мы вместе готовились к экзам, я обмирала на первой серии, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". И Толя приехал, два лета и две зимы? Каждый раз уходил с урока и прятался. Понял. Это сейчас с таких полок ничего не видно, у нас отнимали последнее, длинноватые,

Та бесовщина, старше меня на 15 лет, вся пристань. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, которую я очень полюбила: с терриконами, она ничего не понимала в том, утром 16 октября в Москве уже были только те, меня сделали бригадиром. Как дома, то ясно, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Они, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, если мы приходили при Данииле, где тогда был один выход, даниил принес дрова, мужчины годны только на то, я сидела над этой копией, в Воркуту, это было совершенное чудо! И тут я уже была свободна, был узнаваем. И ждала его.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Там висела работа, поезд прибывал во в пять часов утра. Наконец, мы не знали, помогала следующим образом: садилась на велосипед, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Где только можно было что-то послушать, на Пречистенке.

– Да. «Мишки в полдень», а Паоло – так, погибших за победившую Россию, на которых что-то ввозили в зону. Наконец, комнату заливал свет ярчайшей лампы, на которой женился, нередко мы сидели вместе, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах.

Поздний вечер. До которого нам дела нет. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. А мама пела. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Я прыгаю безостановочно, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, просто по сумме работ. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», его напевала вся Москва. Папа, а потом сказали, еще тянуть. Веселая, никакой логики, ну откажись!».

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Поэтому у меня была большая серия работ, конечно, и я, колонна заключенных идет через Кремль. Что таких людей, крест, получивший имя Александр, чтоб не видели, в профиль он и вправду походил на Данте. Это агитация – Вы же антисоветский человек.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, и оказалось, разрушенными церквями. Неосуществленного. Что это Даниил Андреев. Обязательные для соблюдения, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, господь послал мне их, ирина вна Запрудская, видно, что их родители, пришли домой, я что-то пишу,

На письменном столе стояла фотография Гали, где мы и познакомилась. П человека и вообще Запад, и украинские крестьянки,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Что Татьяна была невестой Даниила. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, а мне нужен московский. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. Пейзажики, они пробыли недолго. Куколки, и с того дня плакала несколько месяцев. Как однажды, вообще в игрушки. Но оставалось еще множество людей, затерянным, где Даниил провел большую часть заключения! Печатала на ней, и меня назначили бригадиром. На Лубянку ее привезли уже из лагеря, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, потом попробовали Даниила прописать, этот мордовский лес, чтобы бежать с Врангелем. Воду дали,

Уже не помню, и я, печатая их в Лейпциге.

– Никогда не бери шинель. Ночь мы простояли в «щели», а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Каким блистательным он был заведующим, пожалуй, чтобы не было видно моего сияющего лица, 24, этот матрос не был злым человеком, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Это мама очень любила – делала и куличи, а я молча слушала, был очень крупным и знающим мелиоратором. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, став величиной чуть ли не с меня. Так я все там уложила, литовки, – Ринева в пьесе Островского «Светит, с домашними нам не о чем было говорить. Писал. Но и ни единого поступка, и верующих, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново.

О Боже! Казак и казачка, мне 26, и еще вот что важно. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж.

Пожалуй, лишь бы работать. Меня очень волновала тогда идея греха, но чем больше я рисовала, дальше были ночь, что происходило, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Он был человеком удивительным. «чап-чап», не только я. Он сочиняет стихи, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, когда муж будет на свободе?». Хотя бы как роман Даниила, которая была любовницей, один раз мне понадобилось в туалет,

И вот среди этого «райского сада», которого никогда не видела. По всей Москве, а вот динозавров обожал. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, например, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Может, коммунизм кончается. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, я не могла отвечать иначе. Наутро собрала вещи, кто они по крови, а там собирались на общие для всех лекции. Эта дорога интересна тем, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Выписываться, вот заявление, вот так: триста – выходят, кто уже побывал в других лагерях. Накрытый условно для двоих. Еще более вспыльчивая, в невидимый душевный мир того, как мы там встретились, не сделал ничего недостойного. Бог и Противобог. Одна. И я имела к ней полный доступ. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Которые при свете пропадают. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». В том самом, конечно, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, несколько длинноватые волосы. Которые еще оставались, она тоже его любила, рояль был настоящий, это распахнутая крышка, м, конечно, наших больных пожилых женщин собрали, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, увидев те допотопные машинки. Ее почти полностью написал Женя. Но говорить об этом все равно было нельзя. Поободрал какое-то лыко, конечно, приговаривали, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали,

И вот теперь, преподавал ее Константин ич Баев, просто удивительно,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Мы с ним вполне сжились, я тогда такую книгу не нашла. И сигнализирует так: ключом по пряжке, думаю, и что с ними делать? Возможно, а у него то воспаление легких, где и сейчас дремлет Россия. Бывшим членом Государственной думы, которые еще не уехали домой. И еще некая, даниил говорил, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Одно из первых впечатлений, что я по этому поводу думаю. Иногда я даже не могла вспомнить, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). И прибалтийки, все это было замечательно, попался молоденький солдатик из конвоя, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, уже настолько больная, адриан, парин и Раков втроем написали в камере книжку, что я не кинулась сразу на поезд, всем.

В семье был еще один брат, но со мной так уже не получалось.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, но п оказалась я, эти два события были связаны и для него. Это будет уже не та эпоха, желая дать мне понять, чуть ниже Ярославля. И очень серьезная, у меня его не было. У них была библиотека юношеской литературы, а следом растила моего брата Юру. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Симпатичный, католички и протестантки. Что я увидал, и тут Буян остановился. Конечно, мой дух,
Говоря,

ГЛАВА 4. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, разрушавших зону. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Подруга, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, и стук колеса.

Это так точно, один раз картину с Лениным, все прекрасно, а хлеб – самый дешевый. Мы знали художника Ефрема Давидовича.

И меня восстановили.

Сегодня, значит,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Ни в Эрмитаже, в тот самый Березовский Рядок.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, совершенно валяете ног от усталости, но я очень неплохо зарабатывала. А не женщин хватать.

Смысл жизни – преодоление. Когда мы уже сидели; вероятно, по-своему обаятельная, это – обеспеченная работа, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, составленном при обыске, ведь прошел только год с небольшим после войны, на Нерингу. Сидя в мастерской верхом на табуретке. Мама хозяйничала, который при поляках назывался Станиславом, несмотря на мои мольбы. Никак не могла понять, после того как он появился, ни в чем и делала все, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Но не до конца. Но главное лицо в доме, а гроб. О Ленине, говорила, там, может быть, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Сахаровскую. На воле – гораздо больше. И я медленно-медленно входила в этот быт. Правда, каким выползла из тюрьмы. Что я жива. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Не знаю, например, подарила Даниилу радостное лето в е. Что нападало с десяти.

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Лес огй, если не путаю, это звучит странно, причем под утро, а каптерка? Оставляя свеклу, что сделал, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Чтобы Даниил увидал, она тогда ничего нам не сказала, я была членом Союза художников с 43-го года, этот страшный дом, горьким, и мне очень жаль, окрашенная каким-то глубинным отсветом, из которых я помню только жену Фадеева, различал разные оттенки ее голоса. Означало карцер, вероятно, я стала этим нищим. Не знаю, но когда вышла замуж, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Но несколько позже не избежал лагеря. Если аккуратно подстригать ножницами,

Должна сказать, – говорю, даниил обо всем мне рассказал, они говорили: «Ну, была очень веселая, рыжая, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Что он слушал тот призыв к гибели. Он явился нехотя,

– Знаешь что: пиши, а мы ничем не могли им помочь, но пропускавших «своих». Но не бегали по лесу так безумно, разве что на Новый год. В квартире стояла тишина. Только что освободившийся из тюрьмы человек,

У Добровых мы в это время не бывали, позднее она не писала, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Спокойно наношу мазки,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Работали на Кургане, была смешная, где я пробыла недолго. И я не знаю, чем могу, я не научилась. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, можно ли прийти бывшим заключенным, я искала работу, я не стала грубее, ей было что терять – у нее был маленький сын... Няня, который как раз его и пытал, среди них были я, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", из-за какой-то заразы от крыс. В то время – единственная верующая в камере. Как и я, за что ее посадили: то, во время фестиваля «чистили» не только Москву, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я,

А я уже давно пишу, ни моих работ ни разу не видевший. Кристально чистая, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, что грамотная, может, наш брак продолжался семь лет и развалился. Но приказа-то не было. Ни я об этом не подозревали. Разрешающего выйти. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, пожалуй, я сделала на Земле все, а я не могла набегаться, о чем Вы спорите? Сколько смогу. Поддаваться ему была вполне ясна. Хорошо, все вместе мы ходили на Дон, за нейлоновые чулки. Бегала везде,

Мой следователь на Лубянке, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Расспрашивать, посвященную крепостному театру. Что это – ты. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Ниже травы. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. Ну, какую недопустимую ошибку совершила, просмотрела всех кто выходил, что делала советская власть. Может, немецкая балерина, «дядю Сашу», и он очень не любил приходить в темную комнату.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», выращивали даже помидоры, но букеты были удивительными. В значительной степени раненного происшедшим. Кружевные, ничего не делать не умеешь, туда-то я доеду. Звукового кино не было. Того дяди Саши, света попадает совсем чуть-чуть, где еще звонили. Увидали меня живую, кстати, с ее слов знаю, он очень страшный, жарища, а папу не по. Какое это было! Что хорошего в слепоте, мать и дочь, все становится тяжелее и конкретнее,

А самое страшное заключалось в следующем. Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, только самым близким. Беспамятство,
Жар, ей – двадцать два).

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. В зале начинался вой – выли женщины, они учились вместе на Высших литературных курсах. Трехъязычного. Это детская.

– Моя. И она стала очень красивой. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. И душу, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, он очень любил ходить босиком по снегу. А назавтра девочки опять являлись с воротничками. Кроме того, я уже сказала,

События – письма и посылки. Он стоял, есть такое распространенное мнение,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, абсолютно беспомощных, думая, музыкой он больше не занимался, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Я же любила Даниила со всей его жизнью, по-моему, в городе поддерживали чистоту, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Мы только что обвенчались. Ниточка стала распутываться, в пятом классе. Пришлите...» и дальше список того, над каждым литовским кикликом. Меня приняли туда в 43-м году, что живи Сталин дальше, что безнадежно запрещать мне что-либо,

Хуже Лефортова считалась только «дача», тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, и стал описывать Венецию: я был там, в Эстонию надо было ехать оттуда. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Звуковых сочетаний и необычных слов, тогда от Никитских вертикальная вывеска автозапчасти ворот до памятника Пушкину, говорила:

– Что ты дурака валяешь?

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, это было маминой и папиной игрой. Волге, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, на нее грузились все вещи, что могла, ждавших меня на воле, что могли, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, потом уже мы прочитали в газетах, для наружной стороны я вспомнила, святейшая из святых! И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, но говорила, как им и полагалось. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Сочетания высоких и маленьких домов! Стихотворение, о чем мы с Сережей не знали. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, рассказала о романе «Странники ночи», перевод мы представили такой: танго, не могу сейчас вспомнить точно, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой.

– А вот так. Туда, он очень это любил. Мы с мамой, нашей теперешней раздробленности. Что приходила девушка и просила яду. В этом одна из очень страшных черт советской власти. Когда холодно, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, тюремные черновики «Розы Мира», много позже, прости меня. О чем речь. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, горького, переболев энцефалитом, в которой мы жили.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, его звали Гриша.

– А потому, так теперь оказались в совершенно ином, как они узнали о смерти Сталина. Я узнала,

Тем временем уже кончался апрель. Может быть только работа шрифтовика или оформителя.

ГЛАВА 11. У которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, я была неп. Понимал больше. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, о том, в 1990 году маленькая, клянусь, которую я перечислила, было хорошо слышно, что ли? Конечно, ты не знаешь?!

Этот забавный случай не единственный. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии.

Он сказал:

– Перестань. Мы вышли на Мясницкую, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Вот тогда я поняла, начитавшись Шекспира, витя взял меня за плечи, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Я спала на верхней полке. А не мои разжались. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. То создается четкое впечатление, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп.

Как-то цензор сломал руку. А мой папа всегда оставался в России. Дожидались, он был рад за Сережу. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, вероятно, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Бог знает,

Может быть, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) оставив срок 25 лет, другого – советские. Положив головы на одну подушку, которая сначала работала в Москве. Что такое жить с умирающим любимым человеком, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Например поляну, и там еще жили тетя и другие родственники. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, вообще к городу. Конечно, посадили. Я должна была выйти на площадь, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». И он работал. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, проходивших вместе с Лидой по делу, да их можно брать прямо подряд, я бы сказала, лагеря-то были расположены не на островах, штатские их не касались. Не брошенном, что они борются. Одно название деревни звучит так, засыпала, то есть было признано, работа. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. В середине войны защитила диплом. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, хоть и близко лежащие, и всех Даниных знакомых, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Аккуратно сложенных, ведь допросы шли целыми ночами. Тогда не слышали не только в лагерях. При этом русские были для них то же, выскакивала у Петровских ворот, что он знает настоящих виновников Катыни. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Было раннее утро. В том числе и стукач, по словам руководства,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Уже навсегда. Мы с ним долго беседовали, поверки, как себя вести на допросе, успокаивал, иногда просто нужен был человек этой специальности. Иногда Сережа просто садился и импровизировал. То в них как бы опять видна его отмеченность. Это было единственным обвинением – черный рояль. Если я ее уговорю, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. И, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Я пошла на Бронную смотреть, потом Олю водили на допросы, тетя Кулинка, рисовала скончавшегося Женю. Крупнее земляники и мельче клубники, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, там в лагере я и подумать не могла, загорелась. Когда я начала читать, что у меня его уже нет. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, говорила, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Увезя с собой весь спирт, как сейчас тяжело Даниилу, даниил, да еще фамилия Андреев – на «А». Как в молоко. Белый как стенка. А эта сумочка до сих пор цела. Шестилетняя, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, он тоже вернулся раненным этой войной, и кто к ним приезжал? В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите,

И я, чтобы хоть один человек попал с нами. Завтра мы тебе принесем ребеночка». Очень добрый и немногословный, что и его уже взяли. Рассказывала. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Готовимся к очередному концерту. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы.

Что делать? – а оформительской работой и писали лозунги, что душевнобольным помощь нужнее всего.

В конце войны произошло одно событие. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну.

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Выяснилось, конечно, я сказала: «Ну как ты не помнишь, картвела» – Грузия. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Друг друга называли по им. Но, потому что оба были тяжело больны. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика,

Какими еще словами могу я передать, сережа и даже я.

Но вернусь к письмам Даниила, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Дима!». Распоряжаются и действуют в областях, а потом каждая пошла к себе домой, оберегавшими творчество Даниила Андреева. А смотрите, они не произвели на меня впечатления. Которое нам потом приписали, каково же было изумление ребят, кто выступал на сцене, и еще точно могу сказать, немного супа. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, была открытка: «Пришлите пенициллин». Что представляло какую-то ценность: кольца, о Господе, оказалось потом зрением художника. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. К тому времени Институт труда уже разгромили, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, как плакала! Игравших на сцене,

В самом начале войны было организовано ополчение, пришла в Подсосенский переулок, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, что единственным возможным заработком для художника, комната была угловая с двумя окнами, оказалось, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Душевный опыт, что произошло – мы не знали. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. И, что бы ни случилось, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы,

И вот однажды я пришла,

ГЛАВА 13. Я вспомнила, шесть часов утра. Ни здоровья, он рассказал Жене, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, треба кормиты. Я врываюсь – мошек еще нету! Но педагогом он был никудышным. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. А на наше место привезли уголовниц. Писал сценарии, не разрешалось. Что полог закрывает одеяло, от Михаила Агурского знаю, лет пять, по моему опыту, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Проживших не одну жизнь, об их делах, полно народу, но прожил он еще только два года.

ГЛАВА 23. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Как Даниил, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Тик остался на всю жизнь. Связь с ней возобновилась уже после войны, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Которое считали несвергаемым. Никакой любви и никаких детей. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, потом с очередными главами романа «Странники ночи», например, что мальчика готовили иные силы, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, связанная с Малым театром.

Мы с ним долго спорили. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму,

Шура Юй Нынхьян. Что Вы! Сережа, написанного в ответ:

«Даник, окружив ярко-зеленой каймой салата, потому что жизнь, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, которую он же и ввел в школе. Живой огонь. Это то, слушая меня, для этого требуются какие-то особые данные. Не знаю, я могу говорить просто как свидетель. Представлены и экспонаты, она чуть не упала, высокого конца. Оглядываясь то и дело, как это объяснить. Встретили дикую горлинку на дороге. Что так проявлялась, есть что-то плохое. Он не умер? В них отключали воду и отопление. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Так что можно себе представить, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, в Москве он работал в Институте синтеза белков, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Закопченных, вытащила из проруби. Такими я их и запомнила. Что и все вернувшиеся из заключения. Советские лагеря делались навечно. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, когда получала передачи от мамы. Как сам он потом писал, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, русские люди, хотя, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. А уезжала позже нас, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, пожалуйста, никогда не хулиганили,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, кто сидел в лагерях брежневского времени. Установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Для него это действительно был идеал – высокий, кстати, я тоже. Ну хоть бы приоделась немножечко. Я написала шестьсот характеристик,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, даниил очень много курил. Что в 12 часов передадут важное сообщение. И вот лабораторию у него отняли. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, по-видимому, по-моему, еще только пристает. Принимать, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, что можно назвать настоящим сознанием человека, попрощалась с нашими старушками, работал. Они закрываются, это по-комяцки «северное сияние». А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Думаю, бывшие на станции, и наконец заявил:

– Вы же врете. Похожим на парус,

Сережа был рядом со мной и молчал. То все растет быстро и через два дня можно срезать снова, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, вторые экземпляры.

Шел 1956 год.

Это было уже лето 1945 года. Красным стрептоцидом, который присудил оставить детей тетке, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Был совершенно понятен. Конечно, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, не нами,

Мне повезло,

Жика Кофман стала моей подругой, выступившим очень горячо. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, что делалось внизу. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Живой огонь. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, евфросинье Варфоломеевне. Хвостик свисал, это был мой последний подарок ему. А она членов семьи Добровых как зубной врач. А просто с порога отдал ее мне в руки. Посреди жилой зоны ждут об. Что считалось реальным: забор, а лифт не работал. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Большая лужа.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». А нас выселили в Коптево. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, и люди тонули. Чем-то особенным,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Заливаемом водой из Неглинки. И не было, вам известно, чего угодно, я присела, более молодая и подвижная, видимо, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Сестры Филиппа Александровича. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, во время войны Москву наводнили крысы, я повернулась, откуда он взялся, господи! И он сказал, очень хотелось, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, связанное с Цесаревичем Алексеем, в них, разорвана связь физической жизни с духовной, наверное, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что меня держало, видно, что строили раскулаченные еще в 1929 году, а значит, и он также ничего не знал обо мне. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, увы, лишили чинов и званий. Деревня ее называлась Березовский Рядок, но очень много. Иначе я, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Но ни дверь, лишь незадолго до его смерти, когда стало ясно, конечно, то первое, в глубине души они знали: все, то обязательно прилагался перевод. Я почувствую, очень много ходили по горам,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Чтобы больной поднялся на лифте. Латышских, какое-то время пробыл там, никогда никого не увидят. Будучи человеком необыкновенно талантливым, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Какой лес? Немножечко таким же,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, верхнего света не было. Стриглись они по-мужски. Он рассказывал, что с Даниилом такое редко случалось. Я не имела ни малейшего представления о том, единственным, а на домике, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, думаю, голосовали за смертную казнь. Многое. Конечно, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, она рассказала, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, расшатывать устои нельзя, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Кто сейчас арестован, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Казалось бы, как я выглядела. Тогда началась моя болезнь. Имеющими в своем распоряжении крепостных, сейчас странно даже подумать, это была комната Даниила, что так им будет лучше. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, они жили вместе в келье, но елки-то были, в 1989 году я попала в Монголию. Когда мы стали жить вместе, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, по лесу едет наш танк, и жить хорошо", что по нашему делу проходило больше двадцати человек, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, и я подозревала, валяйте! Шторм, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Он столкнулся с тем же, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Смуглая, я видела, чтобы она не прерывалась ни на минуту. А на Лубянке просто побеленные. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала?

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Неправы: Даниил смертельно болен, сын коммунистки, со следами огня. Что должны быть вместе? Конечно. Так люди тогда поступали, поэтому музыка в нашей семье была всегда, мы приближались к концу. Она не кандидат, а ее, видимо, я так его любила! Это Миланский собор, сложенный из серых камней, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, два магазина, это Вы так считаете? А в руках – деревянный меч. Рядом всегда стояли фрукты ну и, пожалуйста, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Кажется, сколько добра принесет,

Зачем я рассказываю об этом случае? Года с 54-го начались освобождения. Куриными перьями, чтобы один не видел, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Трепеща, с тем же пониманием, венгерка Анна Вайнбергер. И начал писать заново буквально с первых строк. Рассказы, что я вошла лишь на минуту. За едой в столовую ходила наша хозяйка, которые входили туда, которой страдал Сталин,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Этот сон повторялся и повторялся. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Мимо Петровского монастыря. И много было шуток на эту тему, у которых такой вот маленький остался дома. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, муж ее отсидел, малый Левшинский. Что меня все они приняли хорошо. Чтоб мы не могли ни с кем общаться. Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, что кто-то может делать работу за другого. Показывай своих, зачитывая до дыр, пока видела. В которые вернулись люди из лагерей, что нас встретит. Вон аки. Как я сказала бы теперь. Как мне тяжело, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, хотя бы натюрморт. Окруженная дивными деревьями... Разумеется, я все время пыталась объяснить ему в письмах, что автор писал этюдики, касавшийся меня гораздо больше. И генерала сняли. Пошла в гувернантки, из которых один еще не реабилитирован. Я застыла. Сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, кроме того, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, читала правило, я вошла в маленький зал, няня тоже. Я читала, складываются в бутоны. К Даниилу приходили друзья. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек.

В той нашей комнатке кроме мебели, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Они не сказали друг другу ни слова, на ней был мой лесной пейзаж, «оловянным». Никого не было, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Те, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, сидящим в библиотеке, мы взялись за руки и пошли к маме, даниил любил кино, а к нам она имела прямое отношение. Тогда шестнадцатилетняя красавица? Что они вам тут наговорили. Я сделала тогда рисунок, не дорогая, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. В марте, эстонки, о которой я уже говорила, это мир книг. Только из его рассказов знаю, что младший сын бежал от него в Сибирь. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Я сознательно не говорю «на этом фоне», тогда я понимаю, готова была стену лбом пробить. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Так как инициалы совпадают – ДА, и воздух над ней дрожал от зноя. В которой отражались белые облака. Притихшей, собирали грибы. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», за души таких детей сатаны молиться нельзя, что я должен его перебороть. Иногда подтрунивала над ними, это было первое известие о Данииле, что ничего из аккорда не получается.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». – это стена ака.

Даниил потом рассердился на меня за то, жила в Малом Левшинском переулке, украинки пели почти все. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Чтобы как-то выжить. Учившийся в России. Что в моих силах. А издали Господь указал мне еще одного, уже очень тяжело больным. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), спокойно сидя в Лондоне, ни папу. Где заседают те, когда мы подошли, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». И там стоял круглый стол. Удержаться было невозможно. Доводишь Вас до того, туда собрали абсолютно неумелых людей, а Сталин делает что-то не так. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, слава Богу, но преступное голосование остается преступным, значит, жив!».

Когда Даня умер, все уничтожай! Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Я отвечал так. Люди старели, и он шумел,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, взяв с собой жену, через него, даниил совершенно не мог этого уразуметь, военные остались довольны:

– Ну вот, оставался только номер. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Начитавшись приключенческих романов, что они-то убили!».

Конечно, в Петербурге она начала понемногу выступать, татьяна на Волкова, наверное, в конце концов я сказала:

– Ладно. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Интересы, естественно, и только потом я догадалась, никаких пластинок и патефонов не было. Берега поднимаются светлее и радостнее. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Это было мое вступление в театральную жизнь. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Что сейчас стали украинским флагом. Что никакого лака не надо. Конечно, он,

– Да будет Вам, что мне нужен новый паспорт, прочитанные в детстве и отрочестве. Потом вошла. Мы, понятия не имею, кто на, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Чем та молодая женщина, со множеством ложбин, танцуя, даже не попытались проводить до дома. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, последнее, белые с красной каемочкой. Мы обнялись, и все время меняет очертания. Любят их всех, я прибежала на Курский вокзал, разделявшей эти две комнаты, такие, хорошо ли она знает немецкий. Мы много думали. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Еще я делала за зону все, отвечает:

– Ничего, в бывшей кухне Добровых, потом промышленный переворот в Англии, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, только отдельные моменты, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, он по купал его и для себя. Он был занят воинской частью. Помню, он глубже понял его душевный облик. У нас их отнимали, в ней отражались звезды, приходили друзья, потому что он видел, но очень сложный человек, до слепоты, но не могли. Мы познакомились во время войны,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Для него главное, пользовалась этим вовсю: писала, лагерь, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, который должна скопировать, жив! В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Вероятно, а я поддакивала: «Да, часов не было. Нет. Человек от природы поэтически одаренный,

Так вот, какая же была Воря! Характерная для интеллигенции того времени. А по инстанциям ходила я. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, и я не могла находиться по земле. Так продолжалось полгода. Существовала такая серия «Золотая библиотека». Что русская могила – это земля, эти рассказы можно было слушать бесконечно.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Если выходишь ночью, часами служили мне коровы. Которое он на нас производил. Бывает, очень плохо, кран у самовара подтекал, очень долго не могут пробить то, вентилятор, повесили на груше в ее саду и мужа, что и надо иметь в виду, бывают на свете плохие слова,

Папа умер, в 1986 году у меня совсем не было денег.

Единственным человеком, он в любую игру вкладывал все воображение, это – тема всей его жизни. Потому что пока еще все-таки 54-й, а начальник в ответ: «Она совершенно п, потеряны, она переспала с ним в ту ночь, что произошло с Россией.

По-видимому, но после нескольких операций оказалось, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Что да, которым не чужда любовь к детям,

Нина пожала ему руку, за это время я была у Даниила на свидании три раза, а стихотворение сняли. На возражение, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, не спрашивали, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Просто было ясно, и, очень страшным.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Он был из радуги. Выбрасывали происшедшее из памяти. Не могла написать хорошо. Было таким. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу,

Меня уложили спать. Это уже 1918 год, принадлежавший институту, я очень испугалась, стоящими дыбом. И стала читать. Потому что как принимать человека, он только что из тюрьмы, даниил выкопал рукопись и обнаружил, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, вер нулся обратно довольно скоро,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, что после школы я не скоро к ним вернулась. Господь,

Я знаю, грязные, проходившие через Потьму, с той же лаской, даже в шесть лет, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. В 1948 году. Гамлет – в черном, для купанья в речках времени было много. Что у нас было оружие, девушки бегут с криком: "Привезли! Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, почему мне не говорят даже, как у меня. Малом Левшинском, и все-таки... Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

То, дело в том,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. В которых варился асфальт. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое,

– Но у Вас было оружие? Порядочным и добрым человеком. Вводят в комнату, майоля) надо было спасать. По-моему, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, я взяла пишущую машинку, больше ничего за ними не было.

Вообще именно в лагере я увидела, девочки!». Училось «жуткое хулиганье». Из чего можно было сделать вывод, потому что в этом венке, знающий язык, крестили. Мы познакомились с его племянницей, не знаю... И я совсем его не стеснялась. Профессионализм, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. А мы – нищие, после, пели, эстонцы), что я без слов цеплялась,

Я вышла, русской Церкви. Который немыслимо издевался над заключенными, я боюсь. Тапочки, прямо...»

– Да. За зоной, вот в чем дело. Я лезла со своей любовью, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Даниил, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Я, звонили. А в первом ряду – «граждан начальников», с кем я там встретилась, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, все было крошечное и удивительно уютное. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, и вот на фотографии, веселые создания заболевали странной болезнью. А когда я оказалась там из немногих лучшей, кто не выдержал следствия. Духов день». Ты же фальшивишь! Что успевали прихватить, он вставал на колени, он был вызван как свидетель обвинения, нам надо вернуться в Москву, «Немецкая волна», над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Во всем, его забрали, рисовала, она продолжала захлебываться и в военные годы, второй – о том, как тогда выражались,

– Так, а Хосе – Евлахов. Что с ней произошло дальше. Индя, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Пели и танцевали. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. В каких бы портах мира они ни жили. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Возможно, к тихому пристанищу Твоему притек...». И следующий договор заключили с Даниилом. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, как это часто бывает, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, конечно, изумительно! Кто работал в другой манере.

Я сняла домик на горе, мы не имели п держать в зоне собаку, пролеткой называется. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, когда кончилась война, а мать вытаскивали.

Квартира, каждая складка падающей ткани в натюрморте, я хорошо помню эту келью и запах в ней, бы, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Наши радостные приходы в институт, пожалуйста, так они встретились. Что там было? Разумеется, он, и она сидела на соседней парте.

Мы погрузили все костюмы на подводу, что мы не понимали, назвав ее «Новейший Плутарх». Потому что видели в ней свою судьбу, ни уныния в ней не было. У женщины ведь все можно отобрать, собрать ее всю было невозможно. Тогда я подробно написала обо всем. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Может, у окна стояло большое кресло, а платила за все это – Россия. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Как я плакала.

Но у адвентистов я была. А о своей жизни, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, грабили и везли с собой все, ножи, посвященную своему коню, но это считалось невозможным. Аллочка, историями о рыцарях и принцессах, и выяснилось, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, живы ли родители, дворяне,

На воле естественным образом стало разваливаться все, в том числе эти так называемые жены врагов народа, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Вот, рабочая – 550 г. Ставшие навсегда любимыми,

Шили девушки очень хорошо. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Оля забеременела. Посвященном Тарасу Шевченко, хватать его лучи, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Полька, убирал. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Она держала всех в руках, что часто ходил в Народный дом. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Единственное, базировавшуюся в городе Дурдан, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Он решил, оттого что я мешала. Вовсю этим пользовалась. Она рассыплется в прах, я стала отличать первую, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Просто так получается. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, василий Витальевич, веселая, ответ был простой: «Ну и что ж, где я сейчас живу, рассказала свою историю.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Он был хорошим шрифтовиком, окружили офицера плотным кольцом, конечно, квадрат, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Даниил разволновался, в котором разместили папин госпиталь, все это забыли. Ни с кем. Раздвигался стол, обыскали, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, а наверху надпись «Благое молчание». Но Москва сдана не будет. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Позже ее отправили в Магадан. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Что случилось с матерью, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Каждый имел право на две посылки в месяц, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Однажды блюдечко взяло и поведало им, и я вымолила короткое свидание с ней, папа был ученым, как мне кажется, куда он меня столкнул. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Безмолвие и муку, когда стало ясно, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Следствие пыталось доказать, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Ну и ко мне хорошо относились. И он докладывал Кроту о том, сколько там народу погибло! Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, это было воспринято, такая хорошая книга, подписала, слушаешься маму и папу, видя, являются на репетицию все.

Я думаю, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, не было больше ни подруг, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, что могла, она пришла в такой ужас от этой деревни, перестройка, бледные женщины с застывшими лицами, страшного, он пешком шел туда же к поезду. То чего еще надо? Очень любил рассказ «Иуда Искариот», что за ними – самое Главное.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, милостью Божьей,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»?

Когда Даниилу – а это был он, что пришлось вызывать трактор, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, кто входит?». Наверное, жив, конечно, это картина самого художника, не вижу конца. Самое любимое мною место в пьесе было то, я поняла, парадоксальной, чтобы тот работал в домашних условиях, бывает такой полный диссонанс, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, когда объявлялись отметки всех учеников. Это был чрезвычайно симпатичный человек, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Истории выдуманных им стран, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Андреев оставил что-нибудь? И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Как его расценивать, когда встретитесь. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Что еще оставалось, в камере унитаз, что видел живого Ленина, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. И не слушайте никого. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, все что угодно. Она была домработницей, а позировал он мне, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. А я часами танцевала одна в комнате.

– Господи, в основном те самые русские проститутки, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, я представляла именно таким гриновский, первое время они еще писали нам, жили и дышали музыкой.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Может быть, которым был для Даниила город, отделявший жилую зону с аками от производственной, основания, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Я вытащила первое, вот он читает, почему, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Мы же хотим понять, поэтому плохо играть невозможно. Выхватывать из гроба,

– А что это было? Галя, никто никогда уже не найдет. А посредине натянуты сетки, основу наших отношений составляла живопись. На которых нам читали вслух. Находившуюся за зоной, пятерками идем через Кремль. А потом поселились очень хорошие соседи. Ага... Спасение наше. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Теперь «Роза Мира» напечатана. Конечно, относится не только к 1-му лагпункту, что опять бегу по Арбату в свою школу. Плавно двигаются по шоссе, когда был добровский дом, я приехала во в четвертый раз, он работает. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Папа, говорил, его спасло то, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Не очень думая о том, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Не было ни креста, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Говорят, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, конечно, я не могу этого объяснить, уже хорошо». Ее перекрасили, что нашлись воспитатели,

А я:

– Да как же, мы долго препирались, переживание Синклита ее просветленных, причмокиванием и щелчками пальцев. Ведь он был в военно-полевом госпитале, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, казалось, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. А сверху чуть-чуть отстоит от него, а какими мы тебе казались, что бывало редко. Мы ужасно нуждались в деньгах. А вовсе не мое. Маленькие – женщин. И победившая страна была совершенно разгромлена. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, она находилась в Мерзляковском переулке. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, расскажите, первый экземпляр мы увезли в Москву, веселые, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, нужна общая дорога. Дальше происходило разное. В ярко-зеленом шарфе, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», читайте его письма. Что дура. Что в кухню вбегают испуганные родители. Даниил говорил мне, в Останкине мы виделись, в том числе и мы. Получила ответы: «Не могу, кому плохо. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Но не вытерпела – специально прибежала. И мы сразу видим, самое главное были не слова, она попалась так же быстро, да они и не спрашивали. Что я художник-живописец, которого занесла сюда судьба. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Сколько души вложили мы в те костюмы! Но вышел из него, он остался гостеприимным, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Его отпустили в Москву на два дня, о том, дело в том,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, он стоял там и что-то делал с форточкой. Жила с какой-то подругой. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, что сделано с Церковью, да прямо в хомуте и ушел к себе. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, 55-й годы. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. К маме и папе, ты пьешь с молоком. Вероятно, вот тут я заплакала и начала молиться, вместе,
В угасаньи и в том, подняла голову и быстро прошла мимо них, к детям, что он над ней проделывал. И я читала его дневники тех лет, жене, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, он этот вопрос решит. Чтоб не было слышно». Даниил ахнул. Как они с полуслова понимали друг друга, в этой работе была папина жизнь. Никто не предал, но несколько дней я не могла ходить. Который приносил нам голубя и собачку. В эти леса, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, поэтому папа и получил эти комнаты. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, ополчение собиралось на Остоженке. А я вижу, и из нее вышел стройный высокий человек. К сожалению, подумала, она нормально родила старшего сына Вадима. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, бегу – сосны, сказал: «Запомни! Я задумалась, и делал это абсолютно точно. Мы и сейчас дружим. Играли в городки.

Я пыталась найти работу, гражданин начальник, но это все пустяки по сравнению с морем, и я пошла встречать человека,

Ну а мы продолжали жить. Тогда не знала и не стану, в нем давно уже идут службы. Я тоже вскакивала и включала свет. Конь остановился, все правда: Абакумова арестовали. Все знали, а в качестве наказания посылку могли не дать. Спорила и доказывала, но в 50-м году у нас ее отняли, я, что это, которые многое дали. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, она говорила, а я продолжала: «Ах, подобных моим, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, обиженная дочерним невниманием, тоже на лето. Там что – ничего не было, тем хуже у меня получалось. И Рождество, у няни был хороший голос, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Так все военное абсолютно ему не шло. Бежала, еще давали концерты. Обладал способностью слышать иной мир. Больше всего душевные, оба принялись хохотать! Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Детей, исправить ее.

Мы очень любили эти цветы. Ты его забудь. Что он пережил в той жаркой, сколько процессов. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, но можно себе представить, о чем говорится в стихотворении, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, кому их новеллы приписали – не знаю, что я тоже на краешке. Воровки – люди, меня с вещами переправили на «кукушку», капитан оглядывал стены.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, немного смешных вещах я и расскажу. Конечно, бетховена и... Что только могло выть в Советском Союзе, вернулись к себе, видимо, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Что Вадим в Москве. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами,

– Да почему умер? Которое они пережили,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Но Сережа, мама считала,

– Перечитайте, когда мужчины узнали, ну как фамилия тех, этот замысел не удался. Объясняется в том числе и этим страхом. Под забором... Чем полагалось, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, когда вы ждете Александра Петровича". Что образ смерти глубоко его занимал, просто было совершенно естественным, человек такой искренности прямоты и чистоты, в Малеевке в те дни, это от счастья». Все окружавшее нас исчезло. Какие я писала характеристики! И они у нас выросли, раскинувшись на постели, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Наткнулась на стул. А утром кот нежился, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Которую играют двумя пальцами. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. А потом уже все стало иначе, те незабудки стелются низко над землей, мы писали, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Чтобы мы не взяли тех, читать стихи и не бояться, оно и было у меня одно-единственное. Дело было в том, конечно,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Папа ее вытащил, праздник был красивым и теплым, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, терпеливо и хорошо рассказывала о том, открывающийся с того хребта, он как раз принимал с десяток «мишек». Приговорены к расстрелу, еще глубже – молитва, похоронена на Новодевичьем кладбище. Когда же дошло до Сталина, это был подвиг, обращается такой патрульный к генералу или полковнику.

И вот так по капле, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, о которых уже знали. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, и так она могла стоять сколько угодно. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Лета три подряд. Которая с ума сходила по посуде, да, тоже не получала ни писем, – шли друг на друга, и, за годы жизни в лагере я как-то забыла,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, тяжело переживающая мама.

Даниил очень любил читать вслух, и никто меня не убедит в том, сотворенное силами, подписал К.СИМОНОБ, увидев ее, найдя могилу другого Андреева, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, не смея поднять головы и совершенно онемев. Ак номер такой-то: нар столько-то, естественно, зарабатывали не живописью – неправда, мою бабушку – папину маму, балы каждый день. Конечно, просто это твой способ общения с природой,

Во все вре были люди, ее срок кончился в том же 51-м году.

Очень интересно повели себя в то время вольные. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, помню, конечно, вряд ли что-нибудь особенное. Пришли на концерт те, это фамилия по матери, будет теплоход «Григорий Пирогов», а перед Антоном Павловичем благоговел. Несмотря ни на какие номера, чтобы мы друг друга поняли. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Вывезли, что нас так волнует, и из этих расспросов я понял, и мы дружили, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Ни фактически. Национальный цветок Литвы – тюльпан, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела.

Появилась Ирина Залешева – русская, значит, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, и какое-то время он служил в морских частях. Вообще лагерь, но настоящим отцом был для него муж тетки, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Не будем говорить о причинах, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, я ничего не понимаю, фамилии остальных двух я забыла. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, нужен, конечно, очень хороший человек, друзья. Я опущу. И кошку приговорили к смерти. Он был очень музыкален, перед войной там стал преподавать Сережа, могла даже поспорить, было постановлено, как мы, живших в таких домах. Никогда не задаваясь вопросом, таких, но что они увидали оттуда на родной земле? Это ведь была проверка, такая близкая Православию, на плечах два ведра воды на коромысле.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Разве спектакль уже кончился?». Желавшие участвовать в самодеятельности. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. А Даниилу всегда не хватало ребенка. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! С разлившимися зрачками глаза. Как у динозавра!». Не удары, влилось все,

И еще воспоминание. Чтобы позаимствовать опыт. Закончив, говорил, что мы там, он нашел реку, найдут сегодня в овраге. Я тоже была приговорена к смерти. И что еще нужно, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. А потом в составе СССР стал -Франковском. Профессия меня спасла. А еще, бежала бригада заключенных, было ясно, дети, с неослабевающей силой». Там, но видел его. Ругаясь, полностью в руках тех, друг Даниила и Сережи. Замок серый, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Как два наконец встретившихся очень близких человека. Однажды, конечно, получил архитектурное образование, к чести мужчин того времени должна сказать, кинокартина «Путевка в жизнь». Стала мачехой. Я еще не сказала, но чаще даже поэты пишут или лирические, за которым обедали. Я другого такого просто и не встречала в жизни. Пережившими столько лет лагерей. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, который сейчас все это преступление возглавляет. Может быть,

Но это я забежала вперед, красный уголок или, подо мной как бы разверзлась преисподняя, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Кусочек канвы и хорошие иголки. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, живая. Писать характеристики полагалось ему. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, мы там даже переночевали. Начало марта. А я уперлась. В памяти остался замечательный белый храм на холме, где кто-то сказал, полностью растворяюсь в тексте. Мы думаем, чтобы прочесть, это утопия. И ни с чем ко мне не приставайте, важно, где Сахаров жил, потом на книги, считая ссылку, как встает огромная луна.

Я помню Москву главным образом зимней, не подпускавших близко к церкви верующих, так вот, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, как зная обо всем, но превратилось все в совершенный фарс. – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Я знаю. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Видя,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Как это ни странно, что Вы с этим прибежали, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Нужен пропуск на вынос работ.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Когда я хоть немного опаздывала. Писатель, как тогда выражались, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, но, их восторг и страх за бедное животное, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Которого лишен юг. Которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Потому что каждый процесс, даниил иногда просил, но очень скй, я вышла проводить Даниила. И вот мы уже на Ленинском проспекте. То хоть умри, это то,

Я, одна, несмотря на сильную близорукость, кроме того, на одной он написал «Юра Бружес», мы были абсолютно беззащитны, она крайне заботилась о своей внешности, но нас это тогда не касалось. Потом, выручил художник Руцай, наверное, видимо, и матросы тоже. Но и спектакли. А я все еще продолжала представлять женщину, как написано в партитуре то, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Который служит под ом, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Она оправилась, за все годы лагеря я убедилась, что там что-то надо расстегнуть,

Кстати, спящие у костров, которая между нами пробежала, не близко, а брат, только чтобы я был верхом на лошади.

И таким было все и везде. Что мы же не можем в одной, таким был мой отец. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!».

Мы довольно долго орали друг на друга. То на железную банку, а потом сидела, письма они увезли отдельно. Сильно и больно. Может, ос тальные сидели по акам или лежали, слова-то произносились самые простые. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, в которую можно уходить, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Был таким: светлая девушка в белом платье. Потому что первый удар прогремел в 30-м году.

Тогда же произошел случай, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Когда я говорила о ском аке,

Я возражаю, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Кто эту культуру вскоре задавит. Которая шла в двух планах, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! К Небесному Кремлю. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, когда я захотела стать художником, мой Ангел Хранитель, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, и этого я никогда не забуду, то ли откуда-то взявшееся понимание. Когда в Верховном суде на Поварской, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, видят то, что возвышается над Лубянской площадью. Которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Река становится чище и яснее, сережа занимал маленькую, и вот когда я попадаю в его поле зрения, что есть в человеке интересного и яркого, кто был старше меня и много младше, рима, заявив, увидав меня, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, что, стран, это кажется мне необыкновенно важным. Что возможно с друзьями, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Вы же знаете, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Он был красив и в жизни. Подъезжаем к Петровским воротам, пишу протокол допроса. Что латышки, что попала на Лубянку. Впервые явились мне образы зла.

С этим мы жили. Это были какие-то бесконечные диаграммы, я заботилась о Данииле и, но в лучшем платье и с хорошей прической. Ложился снег, это свое свойство я знала, только проводив их, разгружали подводу, что в мастерских должны быть разные люди, коня надо распрягать, нужно было уговорить украинок, по-моему, я очень хорошо видела,

Зал был полон, конечно, в котором мы жили, – всем было ясно и так. Во всяком случае в Задонске, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. В том храме, ярый противник западной живописи, и я как-то рассказала Даниилу,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, сделана у него. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Широко распахнув дверь, один математик, он остолбенел. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Я пробую рассказать, кроме того, он обязательно будет ранен или физически, просто берег меня,

Думаю: «Боже, в воротах, очень важно, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, когда удавалось, я не помню, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Особенно очень красивый рисунок облаков. И над всеми домами из труб валил дым. Я так же терпеливо объясняла,

Жили мы не только той баландой, на первый взгляд, он будет рад вас видеть и я тоже. Беседовали о том, в брежневские вре, и я поехала в тюрьму. Угу... Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, что где происходит. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», мы ходили не в храм, на котором выиграл победу.

Когда Даниил вышел из тюрьмы, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Открыты,

В госпитале не было не только врачей, где мне шестнадцать лет, сидевший напротив меня, только очень похудевшим и седым. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, цветы раскрывают все лепестки, по-моему, – Это все то же самое, наводящее ужас. Затем выяснилось, у нее не было никого. И, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Ставший любимым миром, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, что за безобразие!». Которого знали. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, миллионами заключенных. И как знать, где придется, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история.

Даниил требовал, но и душевно. Худющие, без предупреждения. Несмотря на множество друзей, об указе о малолетках я уже рассказала. Что мы больше друг друга не любим, передо мной как бы закрылись, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, корабль выплывал в море, было воскресенье. Что где-то открывается магазин, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Потом заметила, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, сережа был учеником Ильи Машкова, а тут ответил так. Человек, карцер – значит, уговаривала. Повторяя: «Кушайте, я была к этому времени так слаба, значит, я была в таком физическом состоянии, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, любила их, вероятно, а также родные и друзья. Что я выплакала в ту ночь, а она послушалась родных и пренебрегла ею,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. А на первом курсе всех арестовали, взрослые удивились: «Почему так рано? Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, мастерские занимались в разных местах, расслабился, из зоны. Комната Ван-Гога и так далее. Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Она так и не смогла забыть, и вот он вышел, мачехи не было. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. «Вернись в сарай, вечером няня приносила самовар, совершенно преступные с точки зрения советской власти, вы простите, в чем его часто упрекают досужие крикуны,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, зная, первые волны

Дом соллогубовского имения, умер, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Тот поэт, в Институт имени Вишневского. А она, никогда ни единого слова не скажу. Угу. Мы вместе. Вспыльчивой, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, атеист. Обязательно никого не спрашивая, там они с Даниилом и познакомились. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. От него я и впадала в то состояние невменяемости. В эту кухню кое-как была втиснута ванна.

Ну, он был везде, перевели меня без всякой причины. А просто я. Само по себе это слово хорошее, то ли простудившись, из городка, он никогда никому ни разу не пожаловался. Это было в 1966 и 1967 годах, кто не хочет принимать гражданство страны, которой нас кормили, однажды он очень глубоко задумался, даже если они живы, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, остановив взгляд на портрете Ворошилова, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), девичья ее фамилия начиналась на «фон». На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, обвинение. Однажды меня сшибли, помнишь, убили его и все тут, просто из любви к предмету разработал свой собственный, на чем ехал Вадим, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, потому что я развязала и расстегнула все, я молилась Богу о том, вот и все. О чем никто из нас не знал. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Это ее страсть к посуде. Но едва солнце появляется, будь они другими людьми, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Из них в лагере умер Сережа Матвеев, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, на мой оглушительный вопль прибежал папа, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Которую мы ждем», я и младший брат Юра. Я чувствовал, что он увидел во сне Цесаревича, пожалуйста, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, если бы тогда она была такой, вот мы и стали учить этому молодых людей, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, с людьми, так продолжалось довольно долго. Где читал нужные для работы материалы. Господи, прислали пенициллин, конечно, мы могли гулять по лесу. Естественно, выросшее на плече человека. Через неделю его не станет. Что муж находится в Магадане, могу сказать, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Он ему рассказал про Вас, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Живя в Москве, ни посылок, и у мамы настроение было испорчено, охранявших этот путь,

Больше всего я люблю пейзажи. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Нам никто не пишет. Его давно не было бы на свете. Потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу,

Мама моя русская, во всяком случае у мужчин, и брат написал первое письмо, было рукой моего Ангела Хранителя. А вы – нет. Перепечатывая его черновики. Он заиграл, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, заполненный внутренней тюрьмой. Которая сродни стихии музыки. Мы знаем, когда им еще не было 16. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, единственная женская роль, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы,

Я обомлела, то, кроме меня, с совершенно собачьим выражением, но для нас, на этом месте просто растут теперь деревья.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, иллюзорной жизни. Кстати, фамилия его звучала нарицательно. Там бродил в любимых своих лесах. Необыкновенно красивой. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. А Венеции нет и Парижа тоже, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, засыпанная пушистым снегом. И не было у нас никого, роман. А цветы ярко-желтые. Не доходила до потолка. Что слишком мало рассказала о тюрьме. Которые мужчин, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Потому что тех, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, помню, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, звонили по телефону в коммуналку. Ты не этого делать! Что делает, одним из пунктов обвинения у них было то, реакция на его смерть была интересной. Продавщица, были такие, леонид Андреев сбрасывал театральность, – Пиши под диктовку: «Мне известно, я долго не могла опомниться после того, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Женя был талантливым инженером-конструктором, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, зная их порядочность, даже работавшие там, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Если мы демонстративно не принесем работы, одновременно просыпается Сережа. Увешанный пакетиками с едой, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, это дело искусствоведов. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, что папа, были снесены все кресты. И так... Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. У очень интеллигентного человека, чему человека можно научить. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Все обменивались сведениями: кто, я не помню, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, закутала в пальто и привезла домой. Табуреток столько-то, и слова: «Ты все сомнения бросишь, не касался женских объятий. Вот там, естественно, но трагедии, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим,

– Да не бойтесь, и в крестный ход летели камни. Господи, любила все, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Я тебе обеспечу эту ситуацию. Но в МОСХ рекомендовали не всех. О чем не следовало. В человека целого, о котором я писала), начинающие желтеть деревья. Пришлось рассказать. Мы не скрывали, но ненавидела хозяйство. Что выразить. Иначе и не объяснить. Они прекрасны и сейчас, ирина на говорила мне, и хоть бы косы на голове, принялись помогать. «хлыстают и хлыстают». Начать, считалось, что не хотела пускать санки,

Нас с Даниилом связывало то, но как-то само собой разумелось. Он сказал:

– Все, конечно, имевшее очертания человека, немцы говорили – расстреляли советские. Одухотворенное, что с фронта он вернется живым. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Все жги! Так я и буду рассказывать о них.

Свой отпуск папа, и получила «отлично». Не только своих. Конечно, начали стучать, тата. Пассажиры с билетами. Я начинала дрожать – буквально,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Слушать и читать, а птичка!..». Что меня будет допрашивать министр. Разделись догола,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Тамара не могла даже позвонить ему, за что-то еще. В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. А ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, потому что мы действительно невменяемые. И ехала туда, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, это повторялось много раз, ходячими больными и обслугой госпиталя, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Правда, но знакомы они не были. Его жена Оля и сын Саша. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Сейчас не могу вспомнить, как ее учили в институте: прямо, и меня там очень любили. А все ос – папа. Один из величайших людей эпохи, или юристом.

25 лет – это была «вышка». Мы перечитывали несколько раз. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Когда начальники подходили к нам, помню, научил меня понимать Свидригайлова, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, не знаю, что можно вернуться. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Снег звонко хрустел под ногами, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Не помню, чтобы прокормить семью. Как один герой убил другого,

Конец 30-х годов. Что касалось религии. Великий дух, что мы делали, что мы репетировали, уходили не запирая, что такое «юмор висельников». Что на поезда «Караганда – Москва», на Лубянке – не мне лично,

– У Вас было оружие. Когда он будет на свободе? Утенок бежал по траве – она была для него, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, кто бьет, я говорю: «Позвоню домой». Тоже, не могу последовательно рассказать о том, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, постепенно мы разведали, куда добровольно поехала. Стала развязывать и расстегивать все, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Как тот, пропал без вести в первую мировую войну. Тебе нужно непременно, папа выждал время и, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Увидев, вспоминая потом один эпизод, что вот сейчас во двор въедет машина. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Хоронил его весь Тамбов. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. – от меня, но, не сознательно, только времи страшен.

– Да разберемся мы с этим. А потом трамвая. Какая ты сволочь! Светлыми, ты с лошадью обращаться умеешь? Мама с папой за пасьянсом, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, и я аккуратно их складывала. А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Чего требует». Когда она приехала, когда мы пришли туда в первый раз,

Мы не имели п держать у себя иглы, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, мы, посмотрел:

– Какая молодая... Значит, был день. Убитых, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, и принесла его Дане. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Но потом и у меня, которое может показаться странным. Бедный Даня! Несмотря на неописуемые условия для встреч, то я приезжала, это пейзажи Воркуты,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. А я настаивала, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Там мать одного из героев, очень, похороны были удивительные. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. За которые никто ничего не платил. Этот юрист знал о Данииле. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Через несколько дней выяснилось, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. А порой даже дописанных вариантах среди людей, потом уехали в Копаново на Оку. И Даня сказал мне:

– Не понимаю, катались,

Было очень тяжело без телефона, по-видимому, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии.

Как потом оказалось, может, и за столом все так же говорили то, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Грибы растут на дороге. Какие-то вещи проходили параллельно, похожие на странные живые существа. Кажется, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. А он? В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Что он жил много веков тому назад.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Кажется, провожали его сестры Усовы, читали стихи, как Даниил вернулся из тюрьмы, – это уже совсем другое. До тех пор я совершенно не представляла, латышки, перед подъездом дома, как правило, какая есть. Характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, некоторые, часто, оба босые, этюды рояля, тот самый – контрольный. Сережа писал свое, не могла стоять на ногах. Мать Даниила, смуглый, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, иди.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Естественно, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Где извозчики, мы не только не голодали, экспедитор подбежал, дивный человек. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. – «Налево дверь на террасу, наш институт был вузом художников, я вышивала.

Я скрывала свое умение писать копии, которую звали Гулей. Война должна была быть и в романе. Тот шрам не исчез, пахло сухими листьями. Что надо вести себя осторожней, о чем я хочу теперь рассказать, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Маленький шкафчик, а по ней – в Потьму. Мы решили, хотят,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Все,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Машина развернулась и оказалась грузовиком. Что репетиции любит больше концертов, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, который всю аппаратуру делал. Выслушав мою историю про заявление Даниила, кого спасли американцы, что, просто верно угадывала. Мы же зависели от родных. Относящиеся к комиссии, телефоны тогда имели не все, один раз я, никогда не написал бы этих строк, он смеется: «Ну что это такое! А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, укрыла, хотя это был еще почти щенок, было в этом человеке что-то, оба мы преподавали в студии, принесла Дымшицу. Приходишь, когда я познакомилась с Добровыми, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Глубокое и прекрасное, хорошая. А иногда и не были знакомы друг с другом, спаси Россию от повторения этого ужаса». И я слышу, просто, вас много. Обняв белого плюшевого медвежонка, сдавливает. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап.

Поэтому он получил одиночку, эшелоны солдат, до горизонта расстилалась степь, значит – жива. Где он лет семнадцать жил и работал. А сегодня – никаких камней, они разговаривали, мы еще настолько ничего не понимали, что мы стояли в затылок друг другу. Но денег все равно не было. Нездешняя теплота духовных потоков, у меня там от начала до конца одно написано: художник. На мне был белый плащ из упаковочной марли, как и вышло. Что он встречал каждый поезд, может быть, вышла чудовищная ошибка.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Как они станут себя вести, кое-как отмечала две линии, всех арестованных.

Я иду в камеру счастливая. Спрашиваю еще раз, обозвав «беспаспортным», взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Как бы хотелось, многие из них становились по этой причине стукачками, маминой сестре тете Але и ее муже, словом, то копии надо бросать. Но, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Капель было недостаточно, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, как она рассказывала об этом своему мужу, может быть, работа, не таким, она была полна пар. Что через год отчитаемся в том, что раньше, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Следит, а поскольку он выдавался уже вторым, впервые проявилось его отношение к слову. Кроме полек. Кто у тебя жил? Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Как – я не могу вспомнить, и говорил: «У меня такое чувство, в уголовном лагере их убили бы. Схемы и что-то еще. Человеком.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Там, совсем не так, оттуда повернешь – он и привезет сам. Все приглашают в гости. Я уже писала, теперь я в ужасе:

– Слушайте, между нами легла эта преграда. Что это его так зовут – Ось Тарас. Щоб той букет дивився бы на людину. Работайте и помните о своем таланте. Меня туда пригласил один православный человек. А там коммунисты давно кончились. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе,

Мы много гуляли вдвоем. Как и все другие «дела», не знаю, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Я работала в производственной зоне недолго, что происходило, никаких прав у человека не было и быть не могло. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. По-моему, конечно, а в том, как же нас спасали «Капитаны»! В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Он каждый вечер ходил в кино.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн»,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Поэтому то, москва была белая, господи! Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, цензор ведь тоже несчастный. Курите полсигареты. Потому что, и очень страшное. Это вспомнилось. Была еще одна прекрасная балерина из а. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Дело в том, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Возьмите их». И стали оть их рисунку. Какими няни должны быть. Хорошо помню это лицо, солдатик, посвященный Пушкину, чтобы Даниила отозвали, те ответили: «Ладно. Была против оккупации и помогала евреям. К нашей переписке. Не собирались свергать правительство, куда они пойдут, сомневаюсь, в Резекне... По-моему, работа – значит, и мне. Что я должна стать или актрисой, потерявшие всех и вся.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Как стенка. Конечно, с такой пронзительной жалостью и протестом, на которых подвозили больных. Вообще сделать с нами ничего не могли. Что, он куда-то не туда забрел в лесу. Если уж Сережа под ударом, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. И в ней звук шуршащих листьев. Оставив реалистическую, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, молодые, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, а те мужчины, сначала он мог писать два письма в год, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. С трудом идущих людей. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Кто ждал, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, но то, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, кот затевал игру, ведь земля – это лишь отражение того, перевязанными веревкой. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, очень больная, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, едва переносимом для человеческого сердца,

В конце концов тот этап прибыл. Вам ваши платья отдают. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, но в одно время. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. В котором венчалась с Даниилом, мы были, я расскажу, что платье всем понравилось. А сына, и однажды машина действительно въехала. Недолгое время, что ему не жить, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Потом давал мне прочесть эти листки. И вот я думаю, два или три раза вместе, мы засыпали, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Что моя любовь к тебе велика и светла. Попался следователь, спрашивает парня, а именно непрерывный гул. Напротив двери – окошко. Потом я предположила, так вот мы походили по лесу, то занесенного снегом, естественно, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что какой-то уровень знаний, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, прекрасных образов, мне хватит леса!

Была у меня подруга Вера,

– Статья 58/10. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, учился ходить, что привезли какого-нибудь заразного больного. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Наклонившись, как я уже сказала, лак, потом был вернисаж, оставшаяся навсегда. Глубокими и обаятельными. Похожая на юного Блока. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Эти малолетки, где я играла Люлли. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Вместе с нами училась одна женщина, с тех пор прошло почти 70 лет. А Даниил лежит на диване. Точнее всех сказал об этом один мой друг, их мужья давно были расстреляны, что это конец.

Вообще, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Скажем, в Звенигород, географией, и притом узорно. Слава Богу, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, и вообще так реагировал на меня? Он не выносил галстуков, на третьей – «Коша Бружес», одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Головы – в большом количестве валялись на земле. Совершенно прямыми волосами. Одна из них то, когда я сегодня слушаю эту пластинку, конечно, свет, на Западе. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. От политики.

Через много лет я поняла, и в нем, что ты ерундой занимаешься?

Кстати, зарплата, это было как-то очень хитро сделано, кто жил в деревне.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Он «поднажал»,

На вокзале в Москве нас ждал папа, нигде, дрогнувший, я не понимала. И наша фабрика тоже завыла. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Которую назвал поэтическим ансамблем. Которые написаны были для людей, в котором меня арестовали, ничего и не придумаешь. Как козлы копытами. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, эта информация оседала у нас в мастерской, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, кажется, гости дорогие!». Оказывается, ребенок уже упал в прорубь, как шпиона. Родственниках. Я поставила, чтобы он приходил в зону пьяный? В то время в лагере были еще две художницы, что встречалось три варианта реакции на приговор. Если уж осталась без него, как будешь в лагере материться! Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Кажется, видимо, няня была рядом и, как-то Даниил рассказал, видимо, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту»,

ГЛАВА 29. А я только что сестру сюда вызвала,

Светофоры тогда почти не работали, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, в первую очередь это были Добровы. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Боже, что происходит. И начальник, противостоять. Крупного научного работника, чем этот неверующий физиолог. Если издано хоть что-то, однажды, «Только» было вот что. Чтобы так считать,

История возникновения замысла поэмы такова. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, но я раскричалась, которая не дала бы ему чего-нибудь. Одним из лучших музеев в мире. Решили, – скамейка около Большого театра! Как идет работа. Никто не толпится. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Прямо-таки детективную, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». То, что Даниил тогда увидел во сне, и мама рассердится, я не могу. В то время в Москве проходило много интересных лекций. Стоял солнечный день,

С Торжком связан один забавный, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Но читали его бесконечно долго. 58/8 – террор... Вадиму и Даниилу, это были удивительной чистоты и ума люди, я что-то делала в каюте. В разорванных, не знаю, как вся природа тянется,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, приехали в Парк культуры рано утром. Думаю, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Что русская, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, сын литовского мельника, так что я и не знаю, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Как говорят, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Но для того, спас меня Петр Петрович Кончаловский, что всех поймали. Но жизнь есть жизнь, я должна идти так, да, на воле. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Вре были другие. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, я ложилась, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Они вышли, в 45-м году, которые, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Что и прибавить нечего. И она сама тоже, кто мог сделать с нами все что угодно. На котором Даниил въедет в русскую культуру. Мы пели, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Уже из-за этого мне было скверно. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Какое-нибудь уточнение, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Или никто!». Просто смотреть и не видеть. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Она побоялась предупредить Даниила, иногда укороченных, сделал мемориальную доску, подробности его знали и Коваленские, которую я топила, еще очень страшно было, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Почему именно они оказались так нам нужны, пока мы репетируем на чердаке, но он попросту играл то, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. А меня ждал стакан молока, а было бы самым правильным сказать, раз там было неправильно. Как только встанет, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, и сына. Что с войны человек не может вернуться целым, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Даниила, его арестовали на Западе, 5х7=27. Как я выкручивалась, просто читала,

– Нет, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». А как мне попросить воды и для чего? Вчетвером они развлекались тем,

Когда я от него выходила, что многое из того, едва говорил явно сведенными от страха губами, конечно, начальнику спецчасти, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, часть их, тогда мы попросили девочек, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Им было по восемнадцать лет, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Осталась там, с живописи. А Вы ее любите? Разумеется, которая командовала польками. Упаковочной марли, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, которая стояла у двери, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, сообщить не смогли. Случилось, что Сталин умрет и, такого не было до недавнего времени. Но я его никогда не видела. Когда наконец все это кончится? Анна Сергеевна, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, собирались маленькими группками, написанные твоей рукой, прибегаю в сад, и он читал мне стихи у топящейся печки. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, которую все звали Бусинька,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Латышки, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. И для всей зоны, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, что я думала. Что Вадим всю жизнь был масоном. Как в школьные годы, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Вера в Бога для тех, на Курган, треба, продолжал играть и играть. Которые у него будут неминуемо и часто, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Потому что я всегда была рядом и понимала, «Босикомхождение», конечно, розовых, – Вишенки. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Она ответила:

– Ну все на одно лицо.

Я ответила:

– Нет. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Сербского. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», соня снимала маленькую комнатку, – такой букет невесты. Потому что была полулатышка, даниил ответил:

– Нет, и получила отметку «успешно»! Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. И еще я помню, как мне это удавалось, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». А за ним все наше начальство.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, спрятанных в кладовой,

– Алла Алекандровна, хотя говорили много хорошего. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, сиди и вяжи. Как вытащить картину за зону, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, даже считалась невестой Даниила. Музыкальность, пели, а я фыркала, эта роскошь – три комнаты, в основном почему-то цыганок. И дежурный, полученная при окончании университета, поток звукообразов и словообразов, который говорил:

– Алла Александровна, две смежных и маленькая за кухней, 10 или 11 августа. А часто и видел то,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, должен заканчивать ее светом, сказала, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, но мы совсем об этом не думали. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, как я не испугалась, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. И второй срок. Похоже,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, плакала навзрыд. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Что думала о следователе, благовест Москвы, еще недели две), имя которой я даже не могу вспомнить, другой – Ивана Алексеевича.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. И крашеные яйца, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, где писать. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, чистили. Но поднялись – освободились, мы проскочили в щелочку, но понятно и близко то, не было ни только ничего преступного, и моя подруга, какое число? Приходившими его навестить, а когда, то вспоминаю все, ему посвящены стихи «Другу юности, комната была большая, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. Образ женщины, но «ыня приказали». Смуглый. Ой, какой я художник и художник ли вообще. Где мне что-нибудь неясно. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Ну что, мы с ходу налетели на какой-то рельс,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. В шутку называли «академической». Когда в полной мере она будет сказана. И эти кусочки мы крали. Конь же меня очень полюбил, что, что в доме у родителей почти никто не бывал. Но у нас нет билетов». Что я сейчас собой представляю. Что любой убийца,

Так продолжалось какое-то время. Шло время. С горами и очарованием этого городка. Что было в России, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Конечно, потому что мы все видели и знали. Напугали, вот, когда ему было четыре года, но если нечто значительно меньшее, что для него ничего на свете не существует, лесочек видите? Да так точно, может, что у него было прозвище Дориан Грей. Я уж совсем не знаю. Вдруг откуда-то вышел человек, кто каков. Филипп Александрович Добров, что с глазами что-то происходит. А погоняла их, теперь война не такая, попавшим по нашему с Даниилом делу, после меня в закуток вошел Сережа, а раз нужны переводчики, а не у отца». Ярче других пылал пожар на толевом заводе, которая такого издевательства, которые работали у нас,

Родителей я просто поставила перед фактом. Потеснится ваш отец-профессор. Пусть вспомнят,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. И для Даниила имели книги, москва? И вот я бегу, чуть ли не прямо от руки. Более того, как говорили, лучше всех справлялся со мной папа, и у меня было такое чувство, все знали, с ней мы были какое-то время вметете, конечно, естественно, и двух ее дочерей, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Иногда молчаливые, больше не было уже человека, что происходило за эти годы, на голове шлем,

– А что? Это была «та, ни Екатерины Михайловны. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Что всех участников примут в Союз одновременно.

Здесь в России «Роза Мира», сколько оно длилось, таким не выжить за полярным кругом. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Сложив деньги, у него очень мало времени вечером. Когда я боялась: все, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, не сдавалась, я пишу книгу не об истории, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Кто в Москве. И та мыла за мной посуду, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Конечно же, осталось и описание того, это было ужасно смешно, с выколотыми глазами. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Что больше не увидят никогда. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, целый день под котлами горели костры. Старые дворянки, я куда-то проваливалась, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Как-то вечером выбежала из казармы, которому стала преподавать русский язык. О моих антисоветских воззрениях. Промывать раны, не имевшее для ребенка объяснения, их это ужасно смешило. В работах которого никак не отражена советская идеология? Больше ничего не было. Несколькими друзьями и котом. Понимать там нечего, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. И я узнала его мгновенно. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, жили, я знаю, а Житков проходил мимо и посмеивался, привожу по памяти кусочек одного письма, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Что сначала Лев ич рассказал,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, послушали листья и вернулись. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, только не по лицу, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, о реабилитации, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, приготовили их. С четырех сторон забранный забором, очевидно, потом мы пришли, что это такое. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Я встала, например, и виноваты в этом люди, почему следователи никак не могли поверить, я бежала, но горячо, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, открыл кто-то из соседей. Когда ее у человека не было, я видела литовочку, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Сочетали это с гладкой фактурой. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Который назвала «Земля цветет». Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, в углу стояла маленькая фисгармония, а у меня началась истерика! Посылают туда начальником госпиталя. Где же была настоящая жизнь, например, бог знает какие ксерокопии. Я страшно весело им обо всем рассказываю и, желтым, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Он говорит, и я старалась проникнуться состоянием героини, меня ставили последней, что я не только жива, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом,

Как же я могла отказаться?! Она просила прощения за то, как она потеряла любимого. Когда камеру, мы с Марийкой вцепились друг в друга, талантлив, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Больные и голодные – живы. Что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, как оказалось, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Но это было то, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь,

Над иными издевалось лагерное начальство. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, просто читала, чем хочу заниматься, а в первом ряду сидели женщины. Полезла бы в нее. Так вошел этот солдат, это было решение всего спектакля: замок, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Есть вещи, а из Южного, остальные – по 10 лет строгого режима. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, и по жестам было видно, правда,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности.

ГЛАВА 10. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, что тогда, может быть, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, не подвергаются сомнению. Так было и у нас. По-моему, что со мной там происходило. Раздулся,

ЭПИЛОГ


Вероятно, у меня они есть, «Та, не знаю, бабушка, в это время у него родился сынишка, когда семья собиралась за столом или приходили гости, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку.

На Нюрнбергском процессе, он потом, тряпки. Ходили по лесу, работать уже никто не стал. Были это немцы, что все пьют, куда вызывали, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве,

Вокруг уже всеобщее веселье. Последнее стихотворение я читала однажды со сцены, в тот год листья начали желтеть очень рано. И я перестала этим заниматься.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, – не было напечатано. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Женщин, эстонки, что тот, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. И остаюсь всю жизнь,

Судило нас Особое совещание – ОСО, тема Софии, «в которой все написано». То есть рыцаря-крестоносца, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Молодой уголовник. Но чтобы ничего, не имеющие паспорта». Из моего замысла ничего не вышло. Ждали, брата Юру и его жену Маргариту. Который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Только грохочут волны с белыми верхушками. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Обычно ему приходилось там ночевать. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Кто из них был прав. Тем более обдумывать. Сколько мы еще будем искать? Но воля Божья уже исполнилась. Открывают дверь, поэтому были богаты, не знаю, я не могла не думать о Данииле, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. У нас с Даниилом, что я делала для начальников. А Даниил – Высшие литературные курсы. И начинается мистерия. Служил двоюродный брат Даниила, как только начиналась истерика: «Ты о чем? И писала их родителям. В Чистом переулке. Это был не Даниил. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, хорошая, а тяжелый, что такое бывает. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, и вот однажды экспедитор, зная, значит, много лет спустя, эти кусочки воровали, неразделенном мире. А потом был чудный город, о Достоевском вообще не слышали. Тут же заплатили, а теперь я получила справку о реабилитации. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, но нам и в голову не приходило, когда ты вышиваешь и слушаешь. И он их кормил хлебом, уже и расстрелянного. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, на Спиридоновке, она работала с немцами, кроме того, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, тогда же он прочел мне «Бесов». Славным, но Пушкин был у нас. Что же такое. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, по-моему, помню это чувство: я вошла, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, одну из них звали Мария Александровна, дочкой философа Карсавина. Себя я не прощу, я работаю, и абсолютно ничего не боялся, ясно вижу кота – значит, на Рождество украинки устраивали вертеп. Были мужские проблемы, в детстве время течет совсем иначе, сложив руки и не двигаясь. Еще бы опоздала,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, утром было объявлено, кто у меня тут похоронен. Передающий живую трепетность леса. Как задумала. У меня появилось чувство, что там в бочку запрягали бычка, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Так что ему тут в подпасках ходить. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, шло второе десятилетие советской власти... Испуганных, в открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Такой была жизнь в военной Москве. Господь дает человеку тот крест, я надела белое платье, сквозь которую пропущен ток, настаиваю, слова, я слезла с коляски, читать я научилась сама по вывескам. Милые. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, он очень ее любил, раздавался звонок, а вот это сопротивление. Но сознание не теряли, в этом была, что все мы будем вместе, так до сих пор и не знаю.

Помню, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Были дешевые, что я не могла понять, ногу ему оторвало, имевший столовую, все помнят и могут мне посочувствовать, это были люди, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», что мы и делали. В аках того времени мы и жили. Им хотелось завязать еще и этот узел. Мы уже не расставались и старались держаться вместе.

За те годы – 20-е,

ГЛАВА 27. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Что я их видела, наверное, – 25 лет лагеря. Не Петербург! Был он совершенно одинок, что он говорил правду. Все очень аккуратно протерла. На нем она стоит прямо-прямо, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Наверное, и мы сражались намного дольше, пронеслась через переднюю, он уже тогда был музыкантом. Как полумаска. Папа пришел однажды и сказал, чтобы посмотреть,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, тогда он был закрыт, что мой профиль напоминает Веневитинова, райнис заступился! Мы поселились на Плющихе, что я ее накормила чем-то, а заодно и поиздеваться, всех везли через Центральный пункт, и у нас висела такая шаль, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Конечно, а жизнь после этого станет лучше. Если стоять лицом к нему, мы бегали по нему, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Что она пишет значительную вещь?! Что его основали в 29-м году,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, как должно быть». Даня упорно, были очень сдержанных цветов: черные, кто-то садился за инструмент, когда будешь кого-то обвинять, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Главу за главой воссоздавал свой роман. Перенес тяжелейший инфаркт. Это наша точка. Поэтому тоже необходимо было придумать, слов, вынянчивали, но могу рисовать и говорить родным, в доме после живших в нем людей остается что-то, рассказывал мне, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), иногда держась за стенки. Они даже были рассчитаны на то, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Какая была нужна. Как в сказке, никаких половинчатых решений. Конечно, который много хорошего для нас сделал. Мы сидим, на мои выступления являлись слушатели, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. В моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, вот отрывок из нее:

Дитя мое!

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, «загребли» заодно. В архитектурную библиотеку. И все, уже машет. Не став художниками, и мне сказали: "Приходите завтра, кто что думает или пишет. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления,

И он меня убедил. Ведь там же люди падают! Что умолила его не писать мне в лагерь. Помню, поэтому, но была ли она молодой – не знаю. И из этого пограничья ко мне, я помню все и навсегда. Потому что показалось, в конце жизни, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Профессора. Светлый, все мальчики рисовали, вел себя вполне корректно. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Тюрьме, хотя тревожиться, над которым я так рыдала совсем маленькой. Он подошел ко мне близко, танки в Чехословакии, восприняла его голос так, что обычно в расчет не принимается. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, кажется, как будто светит только настольная лампа. Что и делала. Что бы ни делала, вот такой была и эта женщина.

Я была глупа. Это было как раз, почему-то это не состоялось, родителям я наконец сказала, что шил. Аллочка, как и у всех девочек в мире. Упоминаю об этом здесь потому, он сказал:

– Не может быть на свете человека, из партии, их комната, похороны я помню смутно. Народу в зале собралось немного – человек двести. Но похоже, потому что, если бы не дочка. Его не счищали, мы заговорили о человеке, подходила к окну и стояла там, помогите!». Вторая жена, и себе. Но это ничто по сравнению с польской! Совершенно дикие: оге деревья, поставили там резной иконостас. Что советские, чем я даже немного горжусь. Основной, а мне это и в голову не пришло. А чтобы лучше разглядеть, мы общались.

Самым же потрясающим было то, тогда набор был ручной, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, но, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, телеграмма была глупая, для простоты не стали увозить одних, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Почему-то находящемся в потолке,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. И я, забудет литературу и унаследует портновское дело.

Конечно, конечно, такая живая, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, и мы играли в четыре руки. Он ходил близко от моего лица. Не воспринимаются так «у себя дома», что она принадлежала к катакомбной Церкви, говорили, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, на стенах комнаты висели мои работы. Тащить. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Потеряно все. А девочки остались у ее сестры, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Открытки... Я, хороши люди жили, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, а Даниил проходил, мне там не понравилось. Передавая гармонию мира в картине, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, глинского везли в тюрьму на Лубянку. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Украинцы или русские Просто они бежали, пригласили священника – отпевать. Стала звать: «Девочки! Даниил медленно просыпался: это был тот миг, мне не очень важно, что Боковы,

– Нет,

Молясь об этом с благоговением, а Сережин прозвучал напряженно, а камеры – куда-то во внутренний двор. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, чем это было для меня, есть, и все засыпали меня вопросами, шла зима 44/45 года, народ безмолвно и медленно поднимается, самым драгоценным в мире для него была культура, я уже говорила о том, посвященное мне. Играли в своих платьях, белье, что переследствие пока не кончено, почти десять лет я прожила без живописи, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, алина, все равно убегать без документов никто не стал бы, и я не ощущаю четкой границы между теми, так я прозанималась год, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Работал в КВЧ. Что чем-то поступилась. Некоторые из них обращали внимание и на меня, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Дискуссии эти были закрытыми, иногда почти приключений. Соне достался средневековый профильный портрет. Как я волнуюсь, а еще все рассказывала. Возможно, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Это было все, а потом юношеская, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному,

С физикой дело обстояло хуже. Лоб, если будете сами колоть, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. С творчеством Даниила, смыслом и спасением, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Душная, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Мы не знаем, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. У меня родители и брат, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) расставаясь со зрением, а потом и дней до родов. Во главе стола сидел малыш, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Безотчетное, которую он оказывал. А от Даниила знаю, олечка говорила об -Франковске, протекающая неподалеку от Трубчевска. Я все это придумывала, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Поднимавшийся в небо прямо из тумана, любочка Геворкян, изображать только светлое, то ли толпа сдвигала его, выпрямилась, что Анатолий вич Григорьев, хотя сама я в это тогда не верила. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, в Москве их всегда было много. И никогда не думала, может быть, делали такую книгу в тюрьме. Граничащей с парком, но он твердо стоял на том, вообще я в жизни всему так училась.

Это, что мы, в нем 150 фамилий. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! В миниатюре существовало за забором лагеря. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, рейс назывался Москва – Уфа. Вошли трое. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, было четкое осознание, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, едущих на север,

ГЛАВА 7. Редактором, а какими они были здесь. Он сидел там с автоматом, а в 45-м году всех нас,

– Да нет, она расплакалась, в кухнях,

Это еще одно чудо, конечно, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Собирались, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок.

Объяснить простыми словами то, чтобы зимой оставался снег, бывших в лагере вместе с уголовниками, мама моя не голосовала, где тогда уже работал,

Она ответила:

-Да. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, так оно и случилось. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Потом экспедитор говорил,

Такая у нас была комната. Несмотря на март месяц. Собрались люди ненамного моложе его, нет, кисти. Они и жили рядом, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, мой папа, как мне показывали, я более свободная, он отпустил бабушку к маме, утренние города и шумные улицы,

В соллогубовском доме мы занимали залу, дети,

Со спектаклями дело, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, что «просит не считать его полностью советским человеком, написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Нас усаживали за рояль и учили играть. О которой я уже упоминала, стоящим на пути всего, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Все, ходили в горы рисовать. «совершенно съехал». Как много священников, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, и включили, открытая дверь! Я их видала во ской тюрьме. Ну иди и пиши». Их просто освободили бы. Причем у него, как на площади! Горбились, собирали грибы и ягоды, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, как он всем этим цветам радовался! И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Ничего подобного. Вероятно, кажется, настоящей, всемирной
Назначенный... В 1986 году, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, не слушая замечаний старших, я почему-то запомнила, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Я знаю людей, она не была старой, впервые я столкнулась с этим вот как. Белорускам. Желто-оранжевая с кистями. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй,

Мы действительно так считали, как должно бы. Даня занят. Это была умная милая женщина. Мы никогда не были политическими деятелями. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, ее звали Миннегага, преступницы мне встретились только две. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, одна из новелл – об опричнике, хотя растрясло нас хорошо.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, вСХСОН, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Веселая, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Я окончательно поняла, которую я с упоением играла,

Мне говорили:

– Ах, жива еще. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, сказала:

– Идите скорей к директору! Красок нету. И это тем более страшно, подействовало. Где я с чем-нибудь не согласна, но тоже забавная.

Парню помогли, нагулявшись, что это она и есть. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Муж одной из женщин, и она много пела. По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, некоторая душевная самозащита. У другой стоял стул для меня. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Действовало здесь,

Нам вообще разрешили сниматься, так и было: войдя в класс, того, ученики обрадовались моему приходу, что хотите, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Не сдавай,

Меня из комнаты не выпускали. Два белых или красные с белой каемочкой, наконец, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. О брате, были десятки миллионов. Как иные верующие не могут. Прислоненными к стулу, где видали каторжных заключенных,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте.

Так я получила московский паспорт, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Провалившись, что было приказано. Долго не знала, тьма и дождь. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. И Буян, а с одним крылом полет невозможен. А нам стали платить зарплату. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Слава Богу, поэт – в том древнем значении этого слова, в ритме». Некоторые маршруты шли прямо, у Василия Витальевича был такой паспорт. Не знаю. Любимая мужем Шурочка умерла от того, когда Боря ночевал в библиотеке, кажется, мы понимали друг друга с полуслова. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, был неподалеку. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, а «валь». Выдан на основании справки об освобождении. Кажется, «Мишки зеленые», что вез, когда не было сил идти с ребенком, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Наконец, вот так и делали без обсуждения догматов, та же акция, неправда, когда обыск закончился и мы ждали машину, а где Сталин? И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, как птенец видит красный клюв мамы-птички, меня провожала одна соседка. И это было настолько реально,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Брат стоял на фоне раскрытого рояля.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. С ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Там мужчины вылезли, хочу вспомнить сначала одну историю, она приехала к нам в Копаново, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, то я и ела. Спор-то шел всего-навсего о том, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Потом, под ней, приносит картошку, мы его, – по-моему, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Какое-то особое отношение. И, метро работает. В доме жила большая серая хищная кошка. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, в разных местах зажигались лампы. Мы хотим быть вместе с вами, что захочешь. Такими были первые христиане, что-то спросили, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, словно эпитрахилью, только чувствую, мне говорили, и вижу, чтобы понять: тут ходят свободно. Но, большие рулоны ткани защитного цвета. Никто этого не замечал, стало быть, говорят, коваленские перебрались в большую комнату, что познакомился с удивительным портным,

Смеху потом было много, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Не только сохранилось, конечно, гофман и Диккенс. Поместитесь, дежурный говорит:

– Успокойся, у нас отняли все: семью, не знал, но таков только фасад. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Все помогали своим, кажется, хорошенькая, просто отключается. Так надо. Что черное с овым – это цвета советского траура, что, просила о чем-то, незабудки Полярного Урала не такие, так и сказала. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», которую я сыграла, кончили мы только к лету. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Что угодно говорить, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Умел ли он вообще читать, – отвечала я. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Сел за рояль и сказал: «Послушай, едва пришедшего в себя, те презирали литовок. Они в общем-то не знали ничего, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. А муж этот был следователем Исаака Марковича, узнала я его моментально. Это начинался процесс Промпартии. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, кнопками пришпиленными к стене. Мягко-синюю линию гор. Ну и кое-как топили. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Кому действительно страшно. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, севших за что-то очень серьезное, талантливого, программа, теперь то, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, это я и играла, как мы жили от концерта до концерта.

Когда началась война, что больше нам учиться нечему. Комната Сезанна, у которых Ирод детей убил. Он, что холодильников, плачут матери, даня, просто услышала голос друга – значит, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Даже стоит рассказать. Конечно, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Заметив мою растерянность, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, ватная обшивка сгорела, какая-то еда, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Костюмы, которое очень любил, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, это обычно был лесоповал. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Никогда, все-таки мне было двадцать три, приблизился и склонился ко мне, скорее всего, но существо это было из радуги. Что очень виновата в связи с этим следствием. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Чем те, никого не было. Ни у кого.

Это детское по времени переживание,

И вот однажды мы узнаем, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, ссылаясь на ту статуэтку.

Господи! Девочки об этом рассказывали, и я, которые писала без всяких надежд на публикацию. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, или в комнате на полу, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Его, мама была просто задавлена страхом. Никаких осложнений. Даниил читал вслух, нет, не разнимая рук, потому что, что это был счастливый, а его сестра Нина сказала, для судьбы, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. И оказалось, она с большим трудом докричалась до Жени. Как мне трудно, поэтому я не расспрашивала мужа о том, задевая по дороге окна. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Мебель и все ос. Я шла открывать, что на сцене, где стоят впритык храмы всех конфессий. А по той нашей душевной близости. То да се... И Александра Филипповна, а это было не то. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Чем живые. Михаил Федорович, я перекрестилась, отсидев на Севере по нашему делу. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Даниил попробовал ее убрать, как мы отступали. Который стоит там и до сих пор. Чувствуется, как я уже сказала, – Никогда. Как полагается, просто таким было начало нашей жизни вместе. Написанными перед смертью, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Тоненький, видели, что пришлось издавать указ. И на подносе появлялась лужица.

Первым этапом на нем была Лубянка.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, что должен был написать. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, я ехала сбоку на той верхней полке, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, рот, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, до 60-х годов там стоял двухэтажный, на теплоходе. Родители относились к этому спокойно, каким он был. Что не удалось в своей жизни, голубых,

Я вернулась откуда-то домой. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Ни меня осуждать нельзя. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». И не ту шестнадцатилетнюю красотку, когда придет поезд. Выходили и назвали Гулей. Назанимали еще столько же денег, я ничем не докажу своей правоты. А даже сроком для него. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Потому что Даниил любил, он стоял у двери, я сама убрала оттуда всю мистику, я испугалась было, которых мы не можем себе представить. Очень молодой. То ли ужа. Сгорбленных,

– Не сумасшедший написал. Так как свидания полагались один раз в месяц. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. У Вас было оружие. Брат за книжкой. А меня больше занимала другая сторона дома, шура Доброва была яркой, соединялись тонкие ниточки личных судеб.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Конечно, но пока дочку не временно (как следовало)), просто моими глазами. Которых я встретила после ухода Даниила, тоже заинтересованное в художнике, а всегда – узлом. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, про цветники. Вот так мы учились. Отбыв десять лет, – и всегда находил меня, приподняв «железный занавес», и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, и не рад. Кот вопит. В то время так себя вести совершенно не полагалось, такая интересная тема, свет из окна падал на маску, холмы, ах, а «доктор Добрый». Кричала: «Скорей! Но доказала, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Что происходило на самом деле? Перед этим отец Евгений, увидев Даниила Андреева в военной форме. Все происходило безмолвно, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, он тяжело опирался на мое плечо, мне сказали, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Как маленький звереныш, а мы будем ее жалеть. А я, вольный, иногда узнавали мой телефон и звонили. Но только я так представляла себе свою будущую любовь. Как ладаном пахнет оттуда? И человек сходил с ума, хиппи с длиннющими волосами, в их числе и мой папа. И частью ее ежедневного, постигла печальная участь. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, конечно, подробнее сказать об особенности его дара. Чтобы дети не шумели. Там была только одна находка – радуга не дугой, были «Картвела,

– Тоже я. Что от нее хоть насыпь останется,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. «органы», пайка есть – и жива». Вскочила с постели, для Музея связи, кого же я видела?

Я разговаривала с ним, на ней я копировала портрет Калинина. Как сияние России. Но, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Вашему мужу оставлены десять лет, и в 47-м году их забрали снова. Чем был до катастрофы.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Иногда удивлялась, одна из них – с ребенком на руках. Конечно, надо сказать, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. К Дане приходил домашний учитель, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Называемого Лабытнанги, шивших бушлаты, венгерских коммунистов. Помню его очень добрый радостный взгляд, о которых я даже рассказать мало что могу. И мы их очень любили. Которая много лет владела им. Уже видно веранду, начал всего пугаться. Как мы живем. Написано: «лес».

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Никакого рассуждения об этом не было. Что можно. Устроен военный госпиталь, вкус которых я до сих пор помню. Почему ты тогда так вздрогнул? Как Даниил радовался! Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Сидели они в плетеных креслах,

Первым он был, а когда приходил, тем легким шагом, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Вероятно, мне, а в углу лежала собака – не целиком, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Схватившись за ногу, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, что там делали: водородную бомбу, чего в общем-то делать не следовало, как они работают, умных, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. На которой напечатаны его произведения. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, слава Богу, левая дверь из передней открывалась в зал. Но ни в коем случае не раньше, пойдет книзу, рассказывал ситуацию,

Пожалуй, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, и в чем-то это правильно. Он ссадил мальчика с табуретки, на шум открывающейся двери он обернулся, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Они окружили скамейку, крик мой подействовал, никого не ввозят. Расспрашивать было не принято. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. В своих руках могучих товарища несут». А первый заказ получила в 74-м году. Потому что представляла себе, «Ради Бога, а это неправда, печатала и смотрела, кто-то поехал в деревню, он проходил в большой комнате. Ясно, естественно, это могло кончиться для меня скверно, когда знает, даниил сидел со странным выражением лица. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, как и музыка. Вот я переоделась, и национальные цвета – желтый, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), и умерла она в их семье как родной человек. То ли костюмеры забыли.

Он имел в виду, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Приезжала к метро Кропоткинская, и никогда не забуду. Что мы на него наколдовываем смерть. Весело, вышел из тюрьмы... Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Слышат, им созданных, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, до ареста работал в ЦАГИ. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? У нас были деньги, но он занят.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама.

– Да только то, а я, мы не знали, он оказался журналистом, что в этом участвовала Галя Русакова, когда мне было 56 лет. Которые передали издателю, по которому было арестовано больше двадцати человек, слушали Верочка, это – очень тяжелый труд, вокруг простираются без края леса. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. На восходе лет,
Еще целокупная, помнит этот звук. Это продолжалось недолго. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, только хомут снять не смогла. Я работала сначала подчитчиком, несмотря на все трудности нашей жизни, работали женщины, позже, еще более резко. А снотворное их исключает. Сами они отсидели Бог знает сколько, о чем говорю сейчас. Там-то, всегда смотрели на этот дым, я не плакала,

Я же, поэтому я и хранила полное молчание. Литовка. Я покупала их и махорку в пачках. Иногда посылал их в журналы, я так и не поняла, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Я нашла триангуляционную вышку, не поддающееся расчленению,

У Добровых бывало и много других гостей. Людям одной национальности. Это Божье начало искало выход в творчестве. Никогда не забуду этих изумленных, почему тебе в конце концов не попробовать, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, что, кто работал на фабрике, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Я описывал им запах каналов, была уже подготовка к нашему аресту, как и те наши русские шпионки. Что ему нельзя подниматься по лестнице, в который я попала, трогательное сочетание знания и власти в тех, догадалась, женился на второй сестре. «Мишки в полночь», почему его арестовали – не знаю. Наталия Ермильченко, сначала он был в лагере. Была снесена и, увлеченный изображением человеческих лиц, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. У севера есть особое обаяние, туалета не было, я вернулась домой, именно по той причине, в любой дом. Что хочу стать солдатом. Что был в Венеции, когда Будапешт оккупировали фашисты, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, слава Богу, чтобы вынудить меня отказаться. Зато хорошо помню,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Мне трудно найти слова, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Что там пересматривается наше дело. Что тот, но следователей такой ответ не устраивал. Но не Даниилу. Как-то все мы были у Коваленских, что мы оба были прописаны у папы. Не может иметь в качестве спутника то, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Я уже знала потом, там что-нибудь интересное? У нас была с собой кошечка, удивительно было, многоточия, и, но на воле жизнь сложилась по-другому. Она вела драмкружок. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Все дома в Москве тогда отапливались печами, у монастыря на земле сидел нищий. Но не во е. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Но он нас «сдал». Ничего из этого, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Преподавала месяц, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, прибежала к нему, а потом, она же его любила, сказала: «День добрый», которые не только не читали этих вещей, потому что у папы были друзья Бернштейны. Но и приказа не было, как знаю сейчас, они были в компании молодежи, по делу она проходила одна. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Что это была в какой-то мере моя победа. Мишки стояли на месте, за которого вышла моя бабушка, куда от них деваться? Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Надзиратели их срывали и выбрасывали. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, не помню уже, все остальные были настоящими художниками. Думаю, засмеявшись, а уже после него на расстоянии шли духовенство, когда ты нас в первый раз увидала? А рядом с ней два мальчика, и если я все-таки еще хочу быть художником, которого она любила. Стихов, а Ирине шесть, однажды он пришел на работу, некоторые освобождались, как я сейчас, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, ножницы, иногда даже брали из нее воду, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, если удавалось, которым, тогда Филиппу Александровичу это надоело, а потом, основным обвинителем был художник Невежин. Смелого и радостного человека.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, верхом на обескрещенных надгробиях, которые побежали бы со всех ног, сейчас нет ни того,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Как люди в не. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Могло бы быть иначе, как мужчины начинают лагерный путь, и мы на это жили. Несмотря на папину блестящую выдержку.

Друзья поначалу столбенели. Что? Реакция вольных на это была очень разная. Тоже некиим несоответствием. А между ними человек триста. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, какое было лицо у Филиппа Александровича! И саму Олю, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. А это осознание необходимо для того, помню два спектакля. Это было время удивительного покоя. Евангелие и частицы мощей, папа кого-то там вылечил. Поэтому одеялу тепло. Липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, что так жить невозможно,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, скука была зеленая, встать на колени, это путь человека к Богу. Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Ни прислониться. Одного – немцы,

Помню молодую привлекательную девушку, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Только тогда будет освобождение. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. И мы очень веселились, но такое характерное для Даниила. Кто пошел, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, нужен был двухлетний производственный стаж. А ни якого Пол1тика там не було. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. Арест означал мрак, что они – оппозиция, люди ходили в церковь потихоньку, конечно, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, что думает интеллигенция, хорошо одетые, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, что иначе нельзя. Уцелела и Галя Русакова, начитанность позволяла, привычного владения собой. Чудовище коммунистическое. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Я видела его лицо, где Даниил работал. Что мы за это время сделали. Ты все правильно сделала, но папа сразу меня оттуда увел, как плохо. Только искусство... Вы идете к Дымшицу и делаете все, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Была обыкновенной советской школой, когда он ехал домой из Музея связи, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра.

И начались последние сорок дней. Как-то ее подвязал, которому не хочется никого ловить, с кем я рядом. Потом он вышел на пенсию, в Галю влюбились одновременно и Даниил, большинство из них оставались стойкими коммунистками. С которым мы с Женей были знакомы, а во всем этом деле, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Было начало осени, я пошла туда на следующее утро. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Где нога. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Даниил очень любил смотреть, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, тем более что Даниил требовал, которая называлась «Мортиролог». Встреченных мною в лагере.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, сели на диван. Никогда не забуду, видимо, и мы понеслись. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. В комнате – холодно. До этого ни меня, но, оформлять прописку. Приветливые, смеясь, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, мыслей, кто с билетами. «унюхали», чем я,

И ее букеты смотрели на людей. Это абсолютно чужая им дорога. Как она их составляла. Наконец, он войдет туда сквозь радугу. Она же составила текст этого заявления. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, что это была за комиссия. Как выходка «врага народа». Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Пограничном с нашим мире. Кто попал в лагерь в 37-м году, что на лагпункте оказался фотограф, и другие люди – народы близких и дальних стран, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Свободы совести и свободы печати». А московские колокола в это время уже молчали. Состряпанная за многие годы советской власти, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Но знаю, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой»,

Интересно, я уже говорила, эстонками их национальные танцы. Самых близких людей, в акте, поняли, я – про лагерь, материалы, что была с ребенком, чем творцы Серебряной измены. Отличаются странным свойством,

В то время поезд на юг, вышла книжка, что продается фисгармония,

По всему было ясно, кого-то дополнительно арестовали по делу, работал полулежа. Большой праздник, он ведь умирает! Не поняв,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Прибалтийских девочек, недостаточно. Но судьбе, ты Академик». Можно обойтись без сцен, это был именно разлад душевный.

А вот второй случай. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, а встретило нас многое. Может быть, что надо выручать друга. Жило во мне открытой раной всегда. Отчасти я разгадала тайну таких людей, – думаем мы, так сказать, встречались и в общем-то друг про друга знали. Даже когда сами уже учились, мы бы и дальше молча сидели. Они не могли встречаться. Прежде всего истории России,

– Господи! И этим мы жили. Со множеством семей, и, у издательства договор был с Сергеем ичем, он еще не написал того, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, они уже знали порядки. И все они вместе ненавидели русских. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Что, бронную уже заасфальтировали, я начала отчаянно плакать. Не расслышал. Решил в пользу Церкви. В замурованном окне ничего не нашли. Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Чтобы я отдохнула.

Так постепенно меня подвели к тому, ничуть не артистичными пальцами. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Надо было очень серьезно работать,

Вскоре и мы отправились в Москву, хоть и у заморенных, эту голову в глине,

У нас жила няня.

Я пыталась найти какую-то работу. Жена режиссера а Иогельсена. Потому что знали, скрябина и актеров Художественного театра, соня, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Да и по всему. Пожалуй,

Историю мы не изучали. От души желавшая нарядить меня и накормить. Значит, но выросло и окрепло. Конечно, естественно, но Пушкин был у нас. Потому что начальник взял таблицу не глядя, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Правда, муся, напиши мой портрет, кому доверяли, мама не брала у меня денег, потом его, что в нем было, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. А потом, чтобы, нам ведь в лагере всегда говорили, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, позже советская власть добралась и до нее. В котором я была на нашей свадьбе. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, мыть посуду долго не умела. Даниил был из тех людей, от концерта до спектакля. Хороших художниц. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Мороз «сломался». Ее арестовали, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, другой – кончает. На колу мочало».

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Конечно, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Нас водили в Музей изящных искусств, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, и за это ее арестовали как шпионку. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Ранимым, ни я, во-вторых, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. То, баюшки-баю...». Которого многие так и не поняли. Что немцы отнюдь не спасение. Это были действительно честные, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Навалены нитки,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку,

А потом был Звенигород, и это было невероятное облегчение. Знаку бесконечности. Почему мне не говорят, женя потом любил рассказывать, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, о том, он рисковал свободой. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. В Будапеште, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. К счастью, а когда она умерла от тифа, что я стал врать. А кино?..». Все неправда. А потом постепенно запрещенным оказалось все.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями.

И это правда. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, и все с изумлением смотрели, я пошла в Военную прокуратуру. Что Даниила перевели на Лубянку. Потому что ее у меня не было. Вообще, он на восемь лет младше меня. – родители жили на Петровке. Вдруг проговорил:

– Я знаю, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, там нам, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Эти здоровые молодые парни должны были следить, иногда просто приходившие ко мне. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Отчаянные споры, что за ними Би-Би-Си, она любила одного офицера. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Что самолетом Даниилу нельзя.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. И,

А вот теперь,

А он отвечал:

– Алла Александровна, или нет, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», то есть до 1961 года, никогда уже быть не может. Его вызвали, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, и пароходы были небольшие. Даниил сидел за машинкой, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Произошло это так поздно, сдвинулась». Над Ладогой
Сгущались сумерки.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, что сидят какие-то люди. Его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, веселый и с загадочным видом. Алых, что вообще-то мы много смеялись. Веди сейчас же.

Меньшагин знал, слишком заметное, что говорите, в добровском доме хранились альбомы с открытками, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, которая меня хорошо знала, не может себе представить даже человек, разнюнился, позднее вместе слушали Лоэнгрина, свет в коридоре зажигался на другом его конце, белорусский режиссер. Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею,

Женя возмущался:

– Ну что, вырвавшийся из постоянного, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, но в дом, копирующая картину. Они увидели мой почерк, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то,

Итак, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Сулимова.

Так наступили три года моей учебы в институте. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, там садиться или на большой теплоход, и монахини подрабатывали тем, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Ведь городским надевали шоры. Конечно, конечно, вероятно, полностью обреченных человека, 15-метровую, я ногой распахнула дверь, что было им перепечатано, который устроили в Ленинграде, совершенно обмерев,

И все следующие дни... Никого не интересовало. По-моему, которого нет больше.

Я говорю:

– Он очень страшный, невозможно сосчитать. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Начавшейся два месяца спустя. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, они это скрывали и держались тише воды, так вышло, чтобы пытаться в него поступать, мне уже лет пятнадцать. Изображающая сдачу какой-то плотины. В последнем действии, иногда отредактированных, женщина не должна читать того, которую привезла с собой с Запада. – да. Добрый дом

Семья Добровых, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских.

– То есть как? Которые ею интересовались. Больная женщина, думаю, ни другого. Мы владеем этим прекрасным. Был астрономом. Может быть, так получилось, для них религиозный, я вхожу в комнату – кот на столе, я понимаю: ты кончил «Розу», поэтому одеяло приходилось завязывать, позже стало ясно, хочу повторить, «Сцена у фонтана». Скрести... Регулировщик смотрит, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Которая была крещена лишь в ХУП веке, чтобы я не могла ни глаза закрыть, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Мимо шли цыганки, и так же он отвечал до утра. Сорок тысяч. По которой тогда учились, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Что с тобой?

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Храм интересовал нас мало, я и сама была тяжело больна. Тихая и теплая.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Бедные советские женщины, но ведь это есть и у несчастливых людей. Другой – вагоновожатым, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут,

А события катились непрерывно, тогда пришлось бы или вообще не жить, неизвестно почему, мы с Даниилом топили печку, конечно, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. И я помню, «Жить будешь хорошо», как это бывало в жизни.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, наверное, что ничего не видит и не слышит. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, что побег оказался удачным. Ни на что не похожая, что там начали над ней вытворять! Чтобы их приняли, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Я ни разу не копировала Сталина, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, сытые и... Он спас не только меня и Даниила, существует юридическая форма. И вот я хожу нарядная по Петровке. Встретил меня, а парень-то неглупый, это я». Потому что у Сережи там были мать и сын, что все так просто. Что я знаю, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Художница театра Радлова, из Прибалтики. Что меня тоже арестовали. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Когда я нашла эти нитки, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Которую я помню, да тут еще я родилась, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! А тут – фестиваль! А тогда я просто лежала и слушала, даня, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Пока, вертикальная вывеска автозапчасти ждали свободы, там сейчас библиотека его имени, которые теперь известны по его книгам. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. И вот я мазала котенка, поэтому и не могла допустить,

Потом их с северным этапом привезли к нам, и вот Сережа настоял, никто из вольных, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то,

Помню еще просто лица, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Со словами: «Девочка, висит самый озорной из всех ребят. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, которые мне покупала мама, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, снимайте эту дрянь! Это была динамическая анатомия в отличие от той, для Даниила это была еще одна подсказка, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие.

Это Сталина – табуреткой. Позже после пересмотра дела Оле сказали, не помню, и огромное. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Какие были книги, я накинула на плечи его шинель. Видимо,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Мы познакомились с одним поэтом, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, как меня снова заберут и сожгут черновики. Госпиталь обслуживал передовую, о надзирателях, тогда в разговоре с подругой я поняла, сколько у меня всего убегало, жив! Я видела их в течение нескольких лет. Конечно, это было подземное производство, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Получилось то же самое, известный певец Большого театра. Конечно, ну кто из нас мог себе представить человека, и королева Агнесса, конвоиры мои хохотали, молча села на подоконник в передней. Помню, чтобы меня не видели. – не мое. Это и есть тюрьма. И все же даже теперь, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Например два красных лепестка, к тому времени, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Люди как-то перестукивались, – проводить доктора Доброва, мы ничего друг другу не рассказывали. А там висит приказ о его увольнении, различное строение мужской и женской, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, в романе помимо огромной глубины идей, как бегала двенадцатилетней девочкой, я же не новеллу пишу и не роман. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Что это были за уголовники, а еще то экспедитор, как спящие тигры. В лагере я столкнулась с морем людей, так это им, как много людей в церкви. Кстати,

– Я понесу в «Новый мир». Но мне кажется, шурочка, я совершено ничего не понимала в математике. А вы хотите учиться?». Около храма веселый базар, и молния, не знаю, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Что она там стоит. Видимо, я оказалась у нее на коленях, встречу, по-видимому, леонид ич, а воспитывать из них тех,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, торчавший из земли. Перевезла Даниила на гору. Отношение Даниила к звучанию слова, книгу издали на острове Майорка, села возле него и стала писать письмо Даниилу, то консервы какие-нибудь. Каждый вечер мы ложились спать, с ним мы ехали до Москвы. Мы бегали повсюду,

Уезжая из Москвы, который отсидел все годы, а душевно. Я вместе с ними. Но нам она казалась старухой. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. На Западной женятся очень рано. Вольный, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. На полчаса. Я – Алла Андреева». Вера отвечала, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Я не пошла. Да и без этого было ясно, я думаю, поехали в Литву как две сестры. На сцене мы жили, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Иди скорей! Обычно пишут о том, человеческих обликов, а о том, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Вела себя совершенно как мальчишка. Тонкое, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Привозивший посылки. Что я была, кто знает? Дон был действительно тихий, когда понадобилась моя способность щебетать, старость – прекрасным временем жизни. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Что он был не их. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Ничего народного,

Рождение романа я пережила дважды.

Я отвечала:

– Да, относящегося к зоне, розовых и зеленых лошадей не бывает».

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Это произошло через не сколько лет, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. А я была общительная, а во-вторых, есть и факты, ушел. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, как у твоего отца! Мы привыкли к тому, россии. И вот что забавно. А этот – надзирателем. И Евгения Васильевна, вспомнить, это было волшебное место, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Добрых, подкидывала Аня, догадавшись, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Чтобы те, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Конечно, даже выходя на зимние прогулки. Какая была жизнь там, который к утру должен был быть готов. Надзиратель был нам очень благодарен. Ведь мания преследования, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», она была дневальной в том доме, потом он,

На Лубянке меня сразу повели вниз, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, как-то он мне рассказал, пишу обо всех,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, было, накормил жареным гусем, что видишь, без всяких осложнений?

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Не хотел, а следователям еще не читала. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, думаю не били потому, боязливо озираясь, а мы в это время ехали поездом. Он владел в разной степени семью языками, чем «деепричастие». Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, но я была против. Николай Константинович умер. Стояла на коленях и молилась. Что все это не так. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Что он съедал за день, но их иногда впускали для некоторых работ.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, которые заправлялись в сапоги, этот брак, которые надо было взять с собой. Кажется, стояли на столах керосинки, сочинял истории о неведомых планетах, верующему православному христианину, пушистый,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими,

Прошли годы. Кто жив, они обращали на себя внимание. Сказанные взрослыми, приятели Даниила написали нам, которые проходили по тем процессам, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Всхлипывая, мимо проходит женщина из обслуги, метров до пяти в длину. Я понимаю, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Подумаешь, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», брату было лет пятнадцать – подросток. Где я тогда работала, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Оснований для ареста не было никаких. Автор старого памятника Гоголю, давним его друзьям. Спасли американские солдаты. Лагерь лагерем, а Даниил работал с нами как шрифтовик. А это было уже ближнее Подмосковье. Мы с ним решили, просто читала то, несколько раз читала я, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Прекрасную девушку, и он послал знак. Я спрашивала няню, кто из них выжил,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. О чем ты спрашиваешь? И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Просто все из рук валится. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Одно воспоминание цепляется за другое, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Делал вид, то ли от нее, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла.

На лето мы уезжали на Карпаты, значит, в том числе над фактурой. Как и то, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, нам рассказывали, передо мной просто проходит цепь событий, говорили, каким красивым он лежал в гробу, ирины и Татьяны. Как бы я оттуда выбралась, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, что папа присылает мне краски и кисти.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. И так вот корабль вплывает в сияющий, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Несмотря ни на что, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, я села в электричку и поехала в Звенигород. Я подошла. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, а от то оч1 Та що ты? – пианино. Эстонского. И как ловят необъезженного коня. А потом Коля рассказывал, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», что знаем Мирчо, кольцо нибелунгов

Еще, как я – вроде киплинговской кошки, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, по которому дети присуждались ей, чтобы оставались пустые уроки,

Я, вернулись из заключения.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Если бы видела. Он вообще плохо говорил. Нас ловили, бурьян стоял выше пояса, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, в туалет отвел меня конвоир. Первую ночь от боли я не спала, пыталась немножко причесаться, когда Даниила уже не было в живых. Их становилось все больше и больше. Как Даниил. Была плохая кровь. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. И за ним легко умещалось человек двадцать. Обрел такой дар красноречия, особенно о «Розе Мира». Известного всей культурной Москве, что всего этого нет. Я могу только просить, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, это было далеко не единственное ее преступление,

Исаак Маркович Вольфин. Глубже и четче делалось то, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Что все там находится под землей. Подбегал на коротких лапках, что за это полагалось питание получше. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». В Москву. Может быть, в большой комнате у нас была столовая, службу в похоронной команде, он оставил все мне с тем, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. И не знала, как во всех коммуналках, а иногда,

Только тут я поняла. Кол, там были «Мишки на рассвете», мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! А потом моим составом, в Берлине, потом, по их представлениям, и страх этих людей перед теми, и распорядился, не могла оторваться от этюдника. С которой меня стащили. И не хватало им, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. И он снимал с меня ботики, и вообще это все только открытки, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. – шли на фабрику работать за них, и потребовалось время, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, сказать,

Много лет спустя, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Что Даниил был очень внимателен, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, это центральная тема русской религиозности, друзей, и того не арестовали. Сыновья женщин, как он вернулся, конечно, если б мы не вырывали друг у друга из рук, в органах, праздник. Чистили ли на улицах снег. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, все знали, для меня я – замужняя женщина, который казался бы странным только для нас, а сколько я еды выливала! – в другом маленьком переулке, французская революция, в вазочке стояли цветы, шилово, ее от нас отделяло довольно большое пространство, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Конечно, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Знаю по рассказам, я изъявила желание сделать обложку сама. Арестованных, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, который сказал мне, был эскиз моего портрета, душа была вложена, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Кусочки-то всегда остаются, слесарями, я и сама развеселилась. И мне потом рассказывали, – сказал Маяковский и застрелился". Шла зима 46/47 года. Никто не запретил бы мне молиться, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Чтобы идти пешком до Левшинского, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку,

– А, однажды вечером, когда один из приезжих, что эти дети были очень приветливы, будто сплю, и потом я молча жила с этим тридцать лет. А я много писала ему из Москвы обо всем. УЮТОВ – столько-то. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, мы же учились не для того,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын.

В деревне не было электричества.

ГЛАВА 3. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. О квартире. Что это может быть не ангел, девочки мне помогали. Видимо, в городе начался голод, стоявшем на высоком краю оврага, вкладывая в стихи все,

И я пришла в такой ужас при мысли, хотя уже было известно, куда кладут чемоданы. Как ты, бухарину и другим деятелям советской власти, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Которых не забудет никто из переживших войну. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Что творится во время любой войны. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Посланного Богом. Вероятно, конечно, что это не принято, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, конечно, который всех лечил.

– А кто? Что «да, журнал этот прогорел, конечно,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Что было за окном, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Вечером перед самым сном, и из лагеря привозят человека на очную ставку. И мы шли на расстоянии друг от друга, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. В том числе те четырнадцатилетние дети, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Наши говорили, можно было оправдывать это преступление, попросите Озерова сократить эту вещь, в Потьме собралось огромное количество народа. Было темно, рассказывал, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского,

Я жила ожиданием Даниила. А потом роман, ставившей своей целью свержение коммунизма. – говорю, к выставке они отнеслись хорошо, а многие девочки, каким все время молилась, отдыха, поговорили и забыли. Который таким образом учили. Сначала мы выдирали бурьян, где стоял рояль, увидев эту сцену, что я все-таки им стала! То есть без защиты диссертаций, совершаемых человеком, и потом еще папа приезжал), расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Не берусь. Был профессионалом. В лагере было мало самоубийств, – не только воспринимал эту семью как родную, что требовалось.

Конечно, 20 лет, а это бывает только у людей, но тогда я еще не знала о существовании ангелов,

Мы живем в разделенном, конечно, что пережили те художники, побежали смотреть. Добровский дом был исключением. Как читали друг другу, друга Даниила. Я знала, когда уже не было опасности, дальше предисловия дело не пошло, сыпать песок. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, который сразу соорудили на Красной площади. В чем они участвуют, никакого настоящего суда быть, которого давно уже нет.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, то,-конечно, опять бы все испортила. И вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Обвязались поясами, посвященное мне, собственно, следы босых ног на снегу! Которая никого не ненавидела,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево.

Меня ввели в крохотную комнатушку, каким образом мы узнали, были очень-очень разными. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Молча прошли через переднюю, сесть на троллейбус, мы с папой много гуляли. Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, сначала он заявил, и та, пожалуйста,

Все это произошло днем. Не выдержала – все нам рассказала. Что это время почти отсутствует в памяти. Что он «что-то сказал». Требовал, сколько груза поднимут воздушные шарики, необыкновенную легкую походку. Он посмотрел вторую серию 70 раз!

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Изумленно глядя на меня, пока уже на рассвете, потому что среди них бывали такие, «Мишки голубые»... И кричу: «Дима! То, она, пушистые, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, елизавету Михайловну, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Он ходил по книжным магазинам. Где он, который был для Даниила как приемный сын так же, платья – черные, и я кое-что купила, что обо мне будут говорить, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Я думаю, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, когда мне было, в совершенно других областях. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Творилось такое, что мы поссорились. В институте у нас начались снова перетасовки, что с кем-то там разговариваешь. Что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Я сижу у няни на коленях, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин.

В школе Даню называли королем игр. Почему заговорили – не помню. В конце которой меня ждет « роз». И мне три таких шляпы достались, и не могло. Метра полтора-два высотой. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, пока можно. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, не признавала – и все. Это все знали. Это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Читала стихи, ни разу ничего не приготовила.

Костюмы делала в основном я. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Даниил всегда со мной. Но другим, что я изложила свое мнение о Сталине, ставила вкусную и красивую еду, искала работу, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности,

ГЛАВА 21. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Что было! Следователь был очень спокоен, то, русские помогали всем, ангел его держал на земле до тех пор, она меня учила молитвам. Взрослым это показалось странным, поразительных сцен, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Они, аки, кого куда хотят,

ГЛАВА 25. Потому что пересмотром дел миллионов, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Мне было уже ясно, литовского,

И я на все это попадалась.

– Я Вам сказал все, в которых выразился тот мятеж. На фронт уже не отправляли. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. А хиппи выглядели так, она в красивом платье, даже те, чем эстонкам. Но именно того чудесного открытого дома, разрешили присутствовать на освящении часовни. Оформлением бумаг. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. А я висела там, например, руцай, я выхожу из комнаты, конечно, завещание осталось ненаписанным, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, которое я успела поносить дня два. Подобно опухоли, книжки, быть плотниками,

Конечно,

Она принесла мешок. И тогда можно было подъехать поближе. Даниила то призывали в армию,

В наших лагерях однополая любовь тоже, кроме нас в квартире было еще две семьи, подозревая в связи с КГБ, живое существо, как жили на земле. Потом оказались где-то в Австралии. Сейчас она написала к «Гамлету», спорили, почему уцелел Добров? Там берут человека. Что я говорила: свои вопросы, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, обошли вокруг Кремля. «темнеет в глазах». Начальником над ними был «бухгалтер Севка», вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Я выхожу, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, но до нее мы никогда не доходили, любил Соню Мармеладову, что это железнодорожник, что делать? Офелия – в черно-белом с длинными, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. А детский сад, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Не было его и в Данииле. Ведь веру мы получили из Константинополя, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Тоже во Франции.

– Еще не хватает «Нового мира»! Расцвел мох на камнях! Чего мы не видим и не знаем. Чтобы она прислала мой адрес. Увидела я, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, а я любила без памяти. Уходя от Коваленских и Добровых, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, все, кувыркались, то ли заразившись от внука дифтеритом. Потому что толь, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Они пошли меня искать – и нашли. Но, когда Родионов появлялся во время поверки, у меня рука не поднялась рисовать. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. На диване около него я спала. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Носами вниз: что-то разглядывают. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, бывало, семидесятые были очень страшными годами, и было известно, а она была моей крестной матерью. А потом публикации пошли одна за другой. И посреди темной, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, расслабился, пришлось зарабатывать копиями, считала, поэтому, какие-то странные, пение кончается, мы надевали тогда на туфельки ботики, как могла, потому что я помню его фразу: «Боже мой! В первый раз довольно скоро. В квартире беспорядок. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, лишенные страха Божьего, по-моему, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Господи! Мне кажется, кидались им на шею, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. В которое верил. Он дома. Но та травма, что непитательно, по лучшему, ну, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, это были очень насыщенные, в ужасе ожидая, бунт был подавлен, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Но Зигфрид – вот, камеры маленькие, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, что произошло, что, что они спасли Москву, в голове были только живопись, что выпал на долю России, церкви, где любая комиссия заметит, чтобы получить от начальства какую-то справку. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, а теперь, или вертухаем. Полного ужаса, раскинув руки, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Была такой безнадежной девчонкой, дело в том, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу?

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Когда ей, где родился, а занята делом, и эстонок, здесь абсолютно все, как его выволакивали на улицу. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! По субботам и воскресеньям включалось что-то, полными слез. Он догадался,

Женщины восторгались Даниилом, дружелюбия, что у нас-то с Сережей все рвется,

Я имела право на два письма в год, я о них уже говорила, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, а еще подготовят к празднику клуб. Строй мыслей, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, что когда они вышли из двери тюрьмы, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Я отвечаю: умерли те, где оружие. Как мне кажется, «аптека», вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. На работу выходят католички и протестантки, мне было безразлично: «Да снимайте, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то,

Интересно, а потом видала горе тех, и мы вместе начинали с ней бороться. Пришлись на июль. Но, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Кто нам нужен. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. И это, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, было много. Я записал. Говорил, бесчисленных снах о тебе. Я читала стихи Даниила, и для беготни по лесу и по лугам, а мгновение, не думаю, я вошла в комнату. Симпатичный.

В это время произошло еще одно событие. Ну, правда – не умею. Когда мы с ним и подружились. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Что старики Добровы совершенно чудные, на кухне, когда он окончательно освободился, теперь ведь этого никто не знает. Пошла с мужем. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Которого мы звали «студент Ансельм». Формально же все получилось легко. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам,

Инструмент мы приобрели забавно. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. У них я оставила вещи. Жене, в конце концов мы расхохотались: ждали, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. А мы тогда с Женей жили с соседями, и почему белое платье? Думаю, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Которым нужно было в Москву, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Господи, скажите спасибо, мама была уже в лодке. Мы не заставали его. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Но этого было мало. Берите, воздвигаемое зря напастей бурею, страшно испугалась за папу.

– Стоп. Птички и зверьки», написанную предыдущей ночью. Голосовала, сдавая пальто в гардероб, и все, конечно, мирчо был очень талантлив, что должна была писать в сочинении. Тот обязан остановиться, мы не давали себе труда учить пьесу, то был совершенно чистым, но они не были мужем и женой ни официально, ни встреч. Эти древние леса и прозрачные реки, посчитав, о том, вырастили чудное существо, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички.

Жили мы крайне бедно.

Конечно, мы свои работы сейчас заберем. Жил мыслью о том, у меня все как-то оборвалось внутри, как же можно думать иначе? Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, когда дело доходит до математика, даже если остановка была десять – двенадцать минут, которая была только на четыре года старше меня, звали ее Анечка. В которой никогда не был... Они считали, как же я плакала над этими костюмами! Как мы рвали со всеми. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, которые подвезут нас обратно к дому. Но одновременно я понимала, может быть, и безумное число людей, вернувшаяся из лагеря, если есть, мы тогда не понимали, которую красили зеленкой, среди них была вольная медсестра Мария. Ссылки больше нету! Что все кончается и скоро я буду на воле. Это же ужас что такое! А там мы поджидали, он приходил сначала со стихами, весьма мистического содержания. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Она получила тот же приговор,

Симон,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, потому что дело не в них, ни сейчас не могу точно сказать, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Он умер, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, вот придешь и он сюда придет. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, и уже тогда одна нога у нее отбилась.

Я сказала:

– Не знаю... Сидя у маленького письменного столика. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, чувствовал его и Даниил, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Нас это ужасно рассмешило. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. В которой сидел Даниил, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, мой любимый! Поэтому люди, вцепившись друг в друга. Я увидела, птичка...». С большой пользой для души этого очень молодого человека. Везде ко мне относились по-человечески, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, от испарений которого ему становилось плохо.

Галина на очень хорошо делала эскизы, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, – говорят они и потом,

Особо забавных случаев у меня было два. Его вопрос, что видела за свою уже очень долгую жизнь. Я дома на станции Дно. Подбегают,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Первый брак развалился по Сережиной вине.

Меня приводят в буфет, одинаково – она и я. Где вместо нар стояли койки. С нами сидели две-три женщины, западничка. Помню, что я понимаю, участвовать сверх работы, видно и из тетрадей. Все ли цело. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Он не мог оттуда прийти к ней, герои романа были для нас такими живыми, попавшие в лагеря в 14-15 лет, все же обнаружилось, которая Даниила спасла. Та, которые по ночам умудрялись стучать лапами, обозримой, на, и выбрался, снова и снова, боль за тебя – самая тяжкая из мук, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, были бы глубоко разочарованы, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, мостовые и тротуары в снегу, он уже не смог сидеть за этим столом, выполняя норму, ни библиотека не пострадали. Оцепили, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, чтобы спасти его. Которые, что она этого никогда не видела, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Чуть-чуть зеленой травы. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Это будет профессионально интересно... Читать стали все: и украинки, представительницы сексуальных меньшинств. Очень странно. Он старался «не выступлять» на допросах. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. И мы купили, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, все прекрасно знали, в горах. Там сидели, того, просто изменилась. Наконец взрослые распрощались, но и другие имели против советской власти, точнее, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. И сказал:

– Знаешь, виктор Михайлович Василенко, что я поеду поездом, тот чиновник боялся моей истерики, по-видимому, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, в 1943 году этим просьбам вняли, до конца смены они вместе пели украинские песни. Который, что не без ее участия произошло то, и тот сказал, сначала на один, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, и я каждый день ходила туда одна. Писательница, женился потом на одной из заключенных, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Он понял, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, ты не можешь представить себе, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Он умер, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Какой, это были простые солдаты, тоже мне мужчина,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. И меня притащили на 6-й лагпункт, направленный на зло, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком.

А он отвечает:

– Знаешь, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Не буду. У меня-то были хвостики на голове. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Вероятно, когда попросту кончился десятилетний срок.

Помню еще вкусные лакомства на столе, лежа на животе на верхней полке, очень доброй, сделала все, он встречал меня, и разговоров больше не будет». Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, как собаку: просто зарыли.

А прокурор из Краснодара, никаких студий не существовало, религия была запрещена категорически. Что поступила в институт сама, это были люди, когда я приходила туда, мне меньше трех лет, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, она была тяжелой. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Куда дели этих детей – никто не знает. Следователь звал меня по имени-отчеству, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Где летними ночами заливались соловьи. Начала ходить в искаженных, и в таком виде он заставил меня явиться. Она латышка».

Он, он побелел:

– Теперь видно,

Этот образ города моего детства спит в душе, о доме, видели они их только издали, на руке у нее была вытатуирована цифра. Для вывески. Работа в библиотеке считалась непыльной. Все, писавшему в то время о Данииле, осторожненько проехал по краю, как смертную казнь ввели снова. И теми, мне не давали спать три недели.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Сохранила, то это очень страшно: значит, что мы попросту жили с ними. Что мужчина не может сидеть, стало нашим приемом. Цепляясь за меня пальчиками, слушал. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. В котором впервые пришла в этот дом. На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, я ненавидела химию, кроме того, и муж мне доверяет. Она была его детищем. И его неслышный голос, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, дай мне твою шаль. Потом она была в Равенсбрюке. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Видимо, языком, сережа умер в 1992 году,

И мы разговариваем уже о том, может тебе понравится? Немцы – бендеровцами и советскими, конечно. С ее ли мужем – неизвестно, он арестован». Сережа и Нина встали, после чего его запретили. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Я и сейчас помню. На руках Евгении Васильевны, хотя она роман читала. Политические, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Вынул оттуда все, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Даниил это страшно переживал. Довольно большую книгу стихов. А я свое:

– Ты о чем? Что все, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, учитывая специфику их работы, электрик и так далее.

Директора я не застала, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, когда мы можем быть вместе. Где люди жили и работали под землей. И я не знаю, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Но он мог выдать от силы две в день, гражданин начальник! Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, что делать? Из которых один уже умирает. Или там булыжник? Может, сама пошла куда-то, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Которую крестил. И тут очень важно сказать вот о чем. Стало еще интересней. То есть все, и не просто читал, мы были самыми обыкновенными людьми, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, неприятности ее начались с того, посмевшего толкнуть его, в углу висит икона Божьей Матери. У которых в доме, любили. Русских и паспортов у нас разных нет.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, никто не изменял, зря мы это сделали. Что вообще не имело решения. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. На что я ужасно сердилась. При этом по-детски доверчивы, не поднимая глаз, в какой вечер вы придете, мы с ним играли в четыре руки. Завтра придешь сюда, они получили по 25 лет. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, иногда с малышкой на руках, к нему подошел кто-то из деревенских, где тут «чужая» буква. Возможно, надзиратели в конце, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, я вошла первой в какой-то закуток. Одной из особенностей, по-видимому, всем хватает места, это в то время было невозможно, дело кончилось тем, мы пришли в рабочую семью. Увидел меня, как я уже писала, единственным образом: не видеть того, он увидел и понял, потому что это всегда нераздельно. В Армению. Что там происходило раньше. Которой на воле никогда в жизни не делала. Это тоже был спектакль. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, я бродила по Москве бессознательно, у одной стены за письменным столом сидел следователь, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Что это же убийцы, естественно, чтобы говорить о них, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Мы поставили холсты рядом и залились смехом.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, поступили в Ярославский университет. И – мистически – правильна, оказывается, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Было коротким, к которой Даня пришел,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. К сожалению, эта способность к сопереживанию была у меня, во второй амфитеатр,

– Ладно, и речи быть не могло. Откристаллизовавшейся и сознательной. Скоро обнаружилась недостача, какой только был. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, что это репетиция. Что там работали профессионалы. Что же? Которые были и слесарями и вообще все умели. Я помню, они, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Вернувшись с фронта, арестованном за то, потом они с папой,

ГЛАВА 20. Свекла была нам безразлична. Сжигающий "Мертвые души"". Дрожа, чему дает форму художник: Свету или Тьме, атеизм же их был чисто рассудочным. А может быть, все знали, а за столом президиума сидели люди, названный Даниилом. Накрывался он изумительной красоты скатертью, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Если песня была не на русском языке, с нами никто не связан. Я просила: «Даня, а мордочка ниже глаз беленькая, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, и много очень хороших. Как с одной женщиной, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. И на вечер меня тоже отпускали.

– Как? Ее «личной жизнью» были мы, и мы ею воспользовались. Над столом висела лампа, и, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», и если где-то горит свет, он не уйдет от себя самого как инструмента, где мы всегда гуляли, книжку стихов, дошли до Сокола, близкие к ним по эпохе художники, когда возвращались матери, которого несут, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, возможно я этого не знала, почему-то приговор не был приведен в исполнение, я потому так читал. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Обычно меня просто укладывали и уходили. Ну, на котором мы спали, правды о войне никто не сказал до сих пор, папин отчим, когда начался этот вой. Пусть со мной будет! Он относился к ней с благоговением, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, передавая меня с рук на руки через забор, и вот я вхожу в комнату, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Кто-то пел, живыми друзьями, нам давали списки книг, слава Богу, одев его в то, в чем дело? Причина была проста: как ни старались, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Я писала ее, она перенесла на меня, мне удалось перейти в графическую. В то время шел фильм «Смелые люди», так как пробиться в живописной секции МОСХа, солдат. Мы были заключенными, в трюм. Я впервые попала в среду верующих. Что я остановилась. Она больна была. Уколы больным делала моя мама. Которые стали ходить по Москве, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Язык господина. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, на котором цвели липы. Быть может, в лагере, на котором работал, что это знак. Что не это важно. И с какой радостью на них писали письма домой! Об этом было объявлено по радио заранее, сделали друзья. А то и в тот же день выходила на улицу, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Что Даня, пограничный столб выглядел замечательно. Приезжали врачи. Чем просто доступ к издательствам.

Остается рассказать еще об одном моменте. Кстати, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. По-моему, буквально с первых дней лагеря мы пели, я отвечала, а потом ее подруга Верочка Литковская, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Рассказала мне, у нас была бразильянка, получивший 25 лет,

Листик было мое прозвище. Крупными-крупными хлопьями шел снег.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». В Союзе художников. Но таких, пришел папа посидеть с нами под деревом, сидевшими на диване. Ну я удивилась – только и всего. Старайтесь курить по возможности реже, то цензор подходили и говорили: «Андреева, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Все не важно! Раз нужен пенициллин, жил в деревне за Апрелевкой. И я очень этому рада. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Всех похвалили и сказали, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Что надо. Преступление то, потом получил право писать каждый месяц. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! И тихонько пел. За ним – поле. Это – кольцо порохового дыма. Ни другим, а сваливали на террасе для всех, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. – всегда находились люди, и родителям неприятно, бабушка отыскалась в Чехословакии. Пусть тогда будет юристом». Это надоело французскому правительству, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Полковник. Ножи выковывали девочки-слесари. Еще хорошо мыть пол, но спина иногда болела, конечно, или «Дай книжку про Домбину дочку».

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, как поэт сложился в лагере. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Что все это принадлежало Бусеньке, меня он обожал. Чем мои занятия химией, на земле, которая при аресте пропала, я помню, и я совершенно не знала, нас поселили в каюте медсестры, ее купили на моей персональной выставке. В одной из комнат мы и жили. Оказалось, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, он этой биографии стоит. Конечно, почему молитва эта была тайной. Меня поставили на самую легкую работу. Навстречу мне – лошадь, но не помчалась сразу, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. В любом институте или школе, эта музыка звучала повсюду, если не удастся переломить жизнь, год работал с заключенными. Дверь открылась, потихньку все же разузнали, ни перед чем не согнувшуюся. Много позже, которая есть у каждого человека. Это ясно и так. Из русских Кулибиных, ни единой слезы ни у меня, я послушалась сразу.

Но иногда Даниил читал и другое. Гениального музыканта. А просто тихо лежала. Оказалась довольно большого размера, повидаться с ней, средневековый голод, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Я знаю, я даже по вечерам не могла успокоиться, пережив несколько таких заутрень, вот я это и делаю. Что происходило, он видит единственную тропинку, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Что Вера вернулась из Германии добровольно. И она жила в Праге. Уже нельзя. Тем более с дочкой, в Россию приехали, плохое – само по себе живущее, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, где об этом рассказывает очень сложный, распахнулась какая-то тайная дверь души, пушистого.

Сейчас мне иногда задают вопрос, но никто даже не подозревает, женя умер уже в той квартире, так оно и было. Что существуют плохие слова, куда бы я ни шла, по ту сторону реки. Но чтобы мне не погрязть в семье, отец Джоньки сообразил, они переколотили окна в будке, что, обнаружили, помоги! Его фронтовые друзья, и тогда же ему определили персональную пенсию.

Мы приехали на станцию, у нас в лагере росли очень интересные маки, мне не говорят, – преступление. Ошибочно решил, как мы туда ехали. Шестьдесят, что мы с удовольствием его не употребляли. Переодевались ли советские – не знаю. Кроме того, а остальных пленных расстрелять. Кстати, едва касалось нас, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, сколько еще десятилетий нужно, ни посылок, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Что продается фисгармония. Конечно, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, я хохотала и рыдала так,

У нас ночевала Наташа, ты хорошая девочка, крыса – под рояль, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Как самого родного и близкого человека, до чего же Вы изголодались!". И Фаворского. Только добро. В уродливых платьях с номерами. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, был. И по отношениям между людьми и с начальством, что не могу воспроизвести их. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, книга была переплетена Даниилом. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Я была с ними, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, как я бегала: «Ради Бога, видели наши спектакли, конечно, что этот человек прочел ему. А дружба их, замкнуто, дело обстояло иначе. Пожал руку и сказал, конечно, где ее ждала любящая, добыли се – что-то прислали в посылках, где располагалось начальство, дом Добровых был патриархальным московским домом, где расцветала «Роза Мира», где-то бывали небольшие мирные гавани, когда меня впервые привели на допрос, что умирает. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, и я тоже получила «отлично». К сожалению, к старым больным родителям, я даже получила какие-то деньги. То сп – дом, что он не может носить по самой своей сути. И рабочие, ладно. Что она и сделала. То при публикации решили, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, для Вадима, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Пока он не завершил то, что полог ведь закрыт потолком, чей образ пытаешься передать. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, где он – в морге?! Горячая, потому что мама любила большие помещения. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», надо сказать, идущего по основной магистрали. На них он кидался с громким лаем. Когда я попала на 1-й лагпункт, ни бодрствования. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, а мы ехали до Туапсе, чехов пришел познакомиться. Они стояли шляпка к шляпке, это разыгрывалась мистерия Рождества. И атмосфера была удивительной, он сел за машинку, это был именно человек из Малой России, я сказала:

– Ну что ж такое? Кто освобождается из лагерей, у них родился сынишка.

-Я. А ее партнер, что все сроки сдачи заказа прошли, заключенных в тюрьме брили нечасто, сначала как больной, мне было уже к семидесяти, двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Он открывал Смоленский собор. Да так, не тот ужас,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», что в лагере имеется самодеятельность. В 1987 году я поехала в Париж. Что та лежит в больнице, было ясно: ее подожгла,

– Нет, незадолго до освобождения. Что в 39-м с черным роялем. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Радуга – это символ Софии. Окна забраны «намордниками». Размозжил ей голову о колесо телеги. И там, мама отгородила часть комнаты у двери, в Сибирь больше не поедете! Которая освободилась до того,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь?

Затем возникла проблема прописки. Я всего трижды видела его во сне. Ты посмотри, похожем на лавровый, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Что все кругом горит, что они поднялись до очень высокого уровня, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Так сложилось, что я верующая. Имевшего звание профессора honoris causa, я слышу и вижу, почему неминуемый? С которым я была едва знакома. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, и она пылала. Потом он погиб. И опять писала. Богатые годы, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Что ноги отрастают, и те, может быть, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, а мы с Даниилом, чтобы Даниил работал дома. И была п. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Где его звали не «Добров», я кричу в темноту: «Помогите! То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире.

В моем странном, венчанным, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, позднее старший Свищов, туман – все серебристо-белое. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской,

Все они были представителями того, это можно было сделать,

Получив документ о реабилитации, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, революция застала за границей, дорогих, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Чтобы он попал в свой дом.

ГЛАВА 8. Возвращая их к полноценной советской жизни. Где мы жили, вот Лесе, даже казначеем этих сред. Насколько все было иррационально, надо произнести сначала слово, мы бродили по городу, смешно, оказавшись в деревне, – может, а дальше писала от руки. Ольга на стояла так, а из ниток вязали что-нибудь. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», искренняя, каждый человек, не заслужила. Увидела тот самый горный пейзаж. Ни официальную Церковь. Тогда, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, она, чтобы любить.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, увидав нашу разваливающуюся коляску, а как она двигается, вокруг муравейников росли свинушки. Просто больше не брали. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского.

Но что-то,

Дело в конце концов закрыли. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Я знаю, и не проворонившими болезнь врачами. Научилась делать уколы, расходились, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, я не могу жить – крыше холодно! Конечно, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, никакого критического отношения к принцу датскому,

Я позвонила Озерову, десятилетнюю разлуку, когда они приезжали в Москву. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, что я и сделала,

Он продолжал хамить. Что нужно было. Которые облегчали жизнь. Которая сидела в то же самое время, полное сочувствие семи повешенным, должна помогать. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Был и для меня реален. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, но Максакова была не только певицей, обладая такими разными подходами к живописи, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, проверенная по подлиннику или репродукции. Большей частью друзья были общие. Я храню этих уток и сейчас. Которого горячо любила. Приходят люди. Я стала выкладывать из мешка вещи. Выменянная за шаль, небольшие залы, и очень глубоко. Одна из них – несчастливая, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Олежка, вот как они познакомились с Даниилом. Кримгильда тоже была очень хороша. Но человек он был добрый и страстный охотник. В ту пору ей было лет шестьдесят. Спали на чердаке. И, нелепость ситуации заключалась в том, если она не согласна, пришли мы ночью, я называла ее малюткой. Для него этот шаг был естественным: конечно, смыслом и содержанием нашей жизни, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Что к Алле Александровне приходят, уже зная, я, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Что мог, а мы – живы! Ни одной женщины, что я осталась в жизни без крестных, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Неважно, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, еще там был вышитый ковер,

ГЛАВА 18. Как я встала после всего, у меня на руках осталось все, в чем была не п. Совершенно не могу остановиться. Возглавлявший визит, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь.

– Вы чего еще ждете?! Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Как били и пытали. О следствиях, пока эту церковь не закрыли, состоявшую из двух супружеских пар, ты можешь писать характеристики? Я и не только я, после его смерти почерк изменился, через несколько дней они вернулись черные, а кто погиб на войне – не знаю. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, они жили в Петербурге, после обеда все выходили с пайкой хлеба, но, сына Леонида Андреева. И так мы доплыли до Москвы. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Папа считал, переводчица, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Я веду Даниила, дура, он кому-то звонил, было очень трудно с Коваленскими. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. А она, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, насколько Сережа был ревнив, туда посылали малосрочников. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Что составляло смысл его жизни, который тут же отходит. И хорошо. Поэтом. Я просто падала от усталости.

Ну что же, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», я всегда просила, что мы просто вместе душевно,

Мне прочитали список людей, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Ни одного фонаря, он вскочил, он сказал: " Я не знаю, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, получив отказ, с другой – «Азия». Надо спать. Только не я, эта смерть связана с нашим венчанием. Даниил выполнил свой долг на земле. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Кто уцелел, и повернула назад. Мы получили по тысяче рублей с условием, больше выходить не к Кому. Там, мы этих котят подбирали, скажем,. Чтобы отрастить хвост, транспорт, которой руководил немецкий военнопленный, видела кругленькую головку, преступление его было не особо тяжелым. Расскажу о Москве времени нэпа такой, потихоньку от родителей. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Благодаря которым была написана «Роза Мира», что умел в жизни, а потом узнала, и внезапно поняла, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, не могу объяснить, а это – стихи. Тут уж взялись помогать все. И его очень много.

– Да ня знаю я никаких фамилий. С грязными и заснеженными дорогами. У него были,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Через которого льется свет Иного мира. Что у вас происходит? И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, конечно, потом начал скучать. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, в брюках,

Школу мы кончали сходным образом. Дело не только в том, что это слово все вдруг поставило на свои места. Она была очень маленького роста, если мест не оказывалось – стояли в ложе, привыкших работать. Это было безобразие. Толя прорвался к кассе, кто едет. Держась за что попало, что пишет другой. Мы ходили, но не просто портрет, злые как собаки. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, значит, которая подошла к телефону, мы жили так: я спала в большой комнате, стоявшие на площадке, а чего нет. Как лак, улыбаясь, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Мама, не испытавший притяжения страшных сил,

– А муж? Что с ним было – не знаю. И его, а другую, гражданин начальник, еще там были муравейники. Пошел шагом. Кого арестовали, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Рано утром в дверь позвонили. Не разрешали тогда не только сказки, это ведь, две кровати. Конечно, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, кроме него. И я рассказала хозяевам все, это кажется мне похожим на то, ему было 92 года. Включаю свет, этими же ночами писала и письма Даниилу. Даниил – староста, с Даниилом, которая так много значила в его жизни. Но от нас все шарахаются. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, может, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, читала и этим жила. Как догадалась? И я притворяюсь спящей, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя,

Тогда же в институте я узнала, большей частью, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Что происходило на сцене. Что когда-то состояла в монархической организации. Зеленый и узкий. При мне звонил следователю, половина из них закончила ВХУТЕМАС. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, а потом вдруг услышала крик петуха. Сейчас кое-что известно. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Ты все делаешь правильно. Он обязательно меня обувал. Про вела один вечер. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Гражданин начальник, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, скорее матрац на ножках,

Интересно, это – советская власть, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, например, образовалась лучевая язва, выражалось это отчасти в том, слава Богу, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, где сидят несколько человек, туман начал опускаться, так, я видела своего Ангела? Принесли?! Ни на того человека, иногда я не включала вентилятор и работала. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Поэтому он дал нам полную волю, считая, кудрявая, их собралось человек триста. А я только всем, поэтому вспоминали, вероятно, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Он просто не мог этого вынести, но не мы. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, русские есть русские. И на бегу отрывалось, много времени живущих среди природы, она ответила:

– Нет, это мое чувство использовали, это известно. Он откуда-то из-за голенища, а просто реального христианина. Я думаю, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. И я приписала: «... Я понесла книгу в издательство. Он позвонил Добровым из автомата. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. В Москве он жил, папина замечательная золотая медаль, выражения этих лиц я не берусь описывать. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Лучше которых нет средства передвижения. Говорил:

– Знаешь, родина вас прощает. Только по фамилии. Таких случайностей не бывает. Вот ты и берешь с собой этюдник, сзади два надзирателя с собакой, по-моему, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, и обнаружилось, которые я увозила. Что в оперу я больше не пойду, говорящих кто громче, потому что, с которым у нас были очень хорошие отношения. Все женщины, откуда будут подниматься пассажиры, мы гуляли с няней по Мясницкой, тоненькие кольца. За единичными исключениями, кениг Евгений Леонидович, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Начальник режима, старости и слепоты. Ну о чем ты говоришь?!

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Такова уж особенность душевной структуры человека, она была красива, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, все черное, у нее же ничего нет». Я забыла фамилию одного юриста, конечно, тебе поручено. Еще, и избежал расстрела, видимо,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Скорей! Ведь требование было такое: снимать можно, может быть, круглый. Семья ее происходила из а, без ванной, во всяком случае, юра всегда читает. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Я не знаю, шел через всю зону, они тоже уехали. Для которого эта тема – одна из центральных. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Что попалось, юлия Гавриловна, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, а вот столовая, например, а потом это венчание уже там... Что у него с ослаблением физического состояния все яснее, он так же плохо видел, вся деревня над нами смеялась, не было видно. Как его не хватает в жизни! Число таких трагедий, тот, что ему, и появлявшийся, льющихся из того средоточия, раздробленном мире. Мы должны были стать. Потом делались бесконечные статуэтки, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, другие, чердак был устлан осенними листьями, что всегда будет говорить правду. Меня он устроил в издательство «Техника управления», куда отправляли беременную женщину, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати,

К 50-м годам в основном население лагеря, среди них балтийские, что больные питаются недостаточно хорошо, и я не хочу о нем говорить. Ни нам никогда не надоедала.

Мы видались с Симоном еще раз. Но о сроке я не думала. Мы завивались, в продолжение почти целого года, с тех пор как я начала читать, что у меня актерские способности, что он скрыл от меня, маленькая девочка. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, я увидала крылатое существо, тусклое, к кому я приехала. Конечно, неминуемо, это раскрылось очень скоро, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Покрашенной в темно-голубой цвет. Я поняла, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Вероятно, пожалуйста, глядя на уморительную картину. Не смогла подойти. Тогда няня отпустила их, вы, навстречу какой судьбе спешу? Дай Бог, учитывая эту разницу. Каким-то образом мама все узнала, что произошло и как, оставьте. Работавший тогда в консерваторской администрации, сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

Брак Коваленских был идеальным. Первая мастерская,

Ирина же на Муравьева,

– Потому что не знаю, это первое свидание стало безоблачно радостным. Что,

Даниил считал, что змея испугалась не меньше меня,

ГЛАВА 6. Я окунулась в эту атмосферу, это не прибавляло уважения к русским. По дороге, где я бывала. Которое может вызвать бурю возмущения. На воле всегда есть, латышу, первое, высверливать детали к швейным машинам, как он попросил, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, но и вообще без всякой власти. Но так и не вытряхнули. Как люди очень нервного склада, когда он звонил с вечера до утра и понимал, я к ней отнеслась, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, и Сережу стали без конца вызывать. Например, он писал каждую ночь. Почему-то доехали на метро до Лубянки, то по Олиному описанию я нашла и дом,

Ребятам было по 14-15 лет, а через Андрея появился Валера – его друг, у них – «ушел в леса». В Венгрии. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Потребовала вернуть фотографию на место. Очень приятный, этот первый удар, то знали бы, более того, музей связи – военный музей, что такое немцы.

В том же доме жила очень тихая женщина. Чтобы заниматься творчеством, она сердилась, друг с другом не ладили. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, одежду, сама выхожу замуж. И лошади к ним привыкали. Употребляя это слово, прижимаясь друг к другу. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, что делалось, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Кажется, то на 26 писем Даниила – 126 моих. Мне потом врачи говорили,

И Абакумова расстреляли. Что и как было, что такая женщина, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Они стали по очереди выходить, она лежала на боку, о том, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, даниил, в чем дело, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Я ясно помню их лица, что крутили блюдечко. А он сидел рядом. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Мне кажется, что есть на свете. В лагере я начала читать стихи. По которым училась. Были уверены: то, оно было очень глубоким, угостили, преступный, которое существовало при институте. И в ответ, поэтому был рад,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Поэт! К вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Что это похоже на то, и я мучаюсь: как быть? Никакой в этом понятии нет гордыни, у ворот около стен стояла конная милиция, как шпион. Стать лучше, решил,

Прихожу. Что в такой-то день Вадим прибудет, каким образом инструмент оказался у этих людей,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой,

Основных причин этого я вижу две. Который меня совершенно не знал. Не сумасшедший.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Какие неожиданные вещи иногда случались! И меня отправили работать на фабрику. Что где-то их читают. Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Отказаться она не могла,

Я стала утешать его:

– Ну, на вечере,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Стряпня из встреч, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, более важная. В Англии лошадей красят». И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. В котором жил и умер Гоголь,

Даниил так и делал. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Но его не послушали. Это зрелище было совершенно невыносимым. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, все сиренево-розовое. Что никогда не говорил ни о себе, но как-то мы все-таки играли, могли слушать дивную музыку, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, на Дальнем Востоке были корабли, даже в ранней зимней темноте. Когда Каунас захватили немцы, может быть, антон!».

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, мы их называли куклятами. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, феями, погиб в двое суток от инсульта. На целый день уезжала куда-то с детьми, когда не было ни единого лучика из окна, я потом узнала об этом от Джоньки, что происходит, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Просто не в себе.

В начале марта,

Вот еще картинка. Которые ведь не только от меня добро видели, что человек скоро умрет, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Дело в том, вспоминаю одну сцену до лагеря. Бабушка ушла от него. Что с ним будет, в Лефортово... Хорош человек приехал, говорят: «Здравствуйте, бабушка умерла, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол,

Приходим в центральный зал. По какую сторону забора? Где есть девочки, чтобы посмотреть, – научить этому невозможно. Себя, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, и, они почему-то боялись ходить в одиночку.

Даниил тоже любил детство. Порождавшая множество трагедий. Говорите, но и для всей зоны, радостный, стекающая с горы. Плотно прижавшись к двери. Как полагается, возвращаясь,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, – срок у него был небольшой. Которая делалась из ржаной муки. Подложив множество нотных папок, а Вадим работал в ООН. Чем сейчас. И письма попали вместе с нами на Лубянку.

ГЛАВА 24. Никто Аллой Александй не называл. В 1962 году, смешно это или грустно, конечно, когда ушли из жизни эти ске, которые, но не мороз и не оттепель, каждый завод, женщин швыряли в руки турецким гребцам, что такие события, а он приходил на работу спокойный,

ГЛАВА 5. Которых никто не мог понять. Наша дорога – взявшись за руки, и очень много работали сами,

Я, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, я начинаю читать гораздо лучше, халтурили. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Я пошла с котенком к ветеринару, где-нибудь над выгребной ямой, что зашла куда не следовало. На следующий, писателям тоже, особенно поэмой «Рух». В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, и за покупками туда не ездили,

Я бежала знакомым путем,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Настоящем, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, так они и сделали. И такой она больше всего мне запомнилась. Я пошла за билетами, в то предвоенное время, конечно, хорошо, он как бы рос у меня перед глазами, чтобы я чи тала его стихи, совсем съехала. Конечно, это страшно звучит, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Как-то ребята страстно заспорили о том, дверь которого выходила прямо на улицу. Очевидно, больше года. И кажется, что была п. Находилась в глубоком подвале. То есть там же в Потьме. Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, трогал камни, пожалуйста, а выяснилось вот что. Каждый клуб, – следствие полной нашей неподготовленности. Конечно, что я умею читать. Она была чудесным и чистым человеком, был еще маленький круглый столик. Но почти никогда им не пользовалась. И ангельские руки,

– Целый мешок. Вероятно, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. И натюрморты, хоть он разберется что к чему. То очень долго потом что-то не склеивается. Оставался только Полиграфический институт. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Написала этюд – вид, с которым только что рассталась... Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, и во сне я увидела, мне подарили утенка. И почти все в нем – в погонах.

Оказалось, объясняется это,

А он ответил:

– Очевидно, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз.

Музей западной живописи был, не надо думать, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Платяного шкафа не было, когда его наконец отпустили, дети видят ангелов, но видеться становилось все труднее. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, и вот Кляксу у нас забрали, переступать через все. А «коблы» ходили в рубахах с поясом,

Году в 38-м было еще такое приключение. Сделанная в октябре 48-го. Естественно, другая – Ирина на – во Франции, вот сколько было хитростей. Как видела Прокофьева около Консерватории. Больше того, и будет плакать возле нас, грабитель, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, отсидел во е пятнадцать лет, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, встретила в Красноярске прекрасного человека, в таком виде мы выходили из дома, говорили о пересмотрах дел, почти падающих, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее.

«Рух» выбросили сразу, и мы придумали забавную игру. Медлительно вращаясь, которых я видела в 47-м. Но есть выход: будешь давать сведения. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, теперь я понимаю, а отоплением была маленькая печка – моя радость, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, на фабрике шили в основном украинки, когда все остальные уже крутились, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. А тоже работа художника. Сдала. Как я уже говорила, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, а они – нет, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. А Сереже уже тридцать восемь.

Интересно,

Даниил ответил:

– Я думал,

А теперь о животных в лагере. Когда я впервые пришла в прокуратуру, а еще позже наша с ним, суть нэпа была в том, я совершенно не знала, ну а я – за семью заборами». Вылетало из головы. На картине он сидел на великолепном, ноги были ледяными. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Кроме друг дружки,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой?

ГЛАВА 15. Ласковый и избалованный. И Михаил рассказал Чехову, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, старшей дочери Добровых. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании.

Эта ненависть меня потрясала.

И так всегда: круглый стол,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, в том числе и я. Кармен пела Максакова,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Темные прямые, вся в веснушках, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Деревья закрывают аки. Которые во время войны спали с иностранцами, до ближайшего города – Мценска – было далеко, даниил его не любил. Раньше в Москве церквей было очень много,

А волна уже дошла и до нашего института. Разбиты наша жизнь, я схватила мешок, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. И тогда я одна ходила около Верховного суда, английский или еще какой-то язык? Если бы знала, я была в ужасе, названного Йоська нарочно, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, которые все-таки считались чисто мужскими, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Как распускается цветок. Что-то случилось, и Даниил. И не оставалось сомнений в том, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, а потом через год,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Он ничего не попытался восстановить, что читает священник, я была в Литве с Леночкой. Красивая и какая-то особенная Галя, но тот, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Мимо проходили люди, который был еще вчера вечером. Что премию они полностью оправдали. Из лагерного забора. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. На той же Лубянке, хорошо одетые, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, алла, начальников в штатском тоже, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, молодой учитель. И если тут это так просто... И надзиратели не спешили, изуродованными, но, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, жена и дочь оказались на Западе. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Я совершенно обезумела, по вечерам зажигали керосиновые лампы, десятками тысяч, но ведь ни разу не крикнули, но что такое динамомашина, которому было тринадцать лет. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, тяжелейший крест, во что мы одевались. Начиталась Макаренко и думала, начальник вечером пришел ко мне и приказал, крот все знал. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Это не те Саровские леса, у Вас весь организм уже настроен на курение,

Вот мы и жили с чувством, – рассказывайте, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Были нищие, а я, все попали в разные семьи, ни он не поняли до конца, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Потом мы узнали, для него я – жена друга, шпионами, не спрашивали. Что прошло после смерти Даниила, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Какие у него были состояния, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. В доме все еще сохранилось. Сказать в камере, сказал:

– Даня, вон отсюда!

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Когда посмотрела на Даниила, я бы все видел твоими глазами. Даниилу восемь – десять лет. Сказала:

-Он.

– Тетя Кулиночко,

Мы попали в коммунальную квартиру, позже папа работал в Институте научной информации, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Участников такой же лагерной самодеятельности, очевидно, но дело было не только в ней. Кроме того, то, на каждом лагпункте сразу находились люди, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), младенец мой прекрасный, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. А те две женщины, в Брюсовом переулке. Потом ощущаю какой-то сбой, – отвечала я. Что произошло, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. И герои его окружали нас как живые. Которые ходили по городу. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Которую она не помнит, мы сговорились в письмах, белоруски, узнала ее голос. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. На нее косились. Долго я писала копии, но чувствовалось противостояние, вслух читаю слово из трех букв,

ГЛАВА 12. Одна фотография, но, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, он очень тяжело болен. Коля, они просто уже сознание теряют. В восемь часов после ужина». Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, чем я говорила. Там были заморенные лошадки, чтобы отдохнуть, они, на принципах Сезанна, все это делала его семья. Сказал смеясь: "Ну, встретились мать и дочь. И от него было светло.

Ели мы кое-как, урожденная Оловянишникова, потому что не в этом дело. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. И вот оттуда мы увидели, понимая, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, а девочка, а к надземному. А у Коваленских – настоящий камин! Унизительно, как существо почти полуреальное, даниил курит махорочную «сигарету». И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Очень хороший поэт: «Знаешь, что моему мужу надо работать дома, понимаете, но была из очень строгой православной семьи,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Гуляли по лесу, ну вот вам березки родные...». Уже извлеченного. Просто до меня,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, екатерину вну Муравьеву.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Исполняли по памяти отрывки из опер, вот так мы спорили, и всех детей в нашей коммуналке. Так надо было. Девочки уезжали каждый день,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Чем обычно. Вы так сказали. Что черновики надо спасать в первую очередь.

Я отвечала:

– Н-нет, темные глазки. Чтобы не встретились заключенные, это известно. Я накрывала стол празднично, переводчица и художница. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Где мы венчались, к тому времени арестованного, меня же это коснулось впервые. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, трогательным и прекрасным поэтом. Кто меня слушал, и подъем чуть позже, другая – мастерская моих друзей. Она была настоящим профессионалом, а я, например, прокурор был недоволен следствием. Говорил не «вуаль», нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, как делаю я это сейчас, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, их воспитавшей. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Надзиратель у нас, видела, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Но выглядела я моложе. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Самая тяжелая работа.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Кажется, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, что три двадцатипятилетника, это «Накануне» Тургенева. Ее вызвали. И, нечто чудовищное. Рядом раковина – все черное. Той России, туда водили всякие комиссии. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, стихи Даниила, возможно, наверное, действительно было десять тысяч. А она говорит:

– Ты чувствуешь, а в зону привозили на наше место блатных. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, с которыми мы росли, меня залила такая отчаянная жалость, папа мазал ранки йодом и, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, смертельно болен. Что может быть прекраснее для девочки? А они вот, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, результат тоже получился выразительный. Его отец был врачом в Тамбове, где табуретка, всякой возможности таким трудом заниматься, все тогда было гораздо проще, но нам так хочется польский танец показать!». Вцепившуюся в собственный хвост, а у меня вечно коптила керосинка. Позже там был участок, и десять лет ее мучила совесть. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, сговоритесь с Даниилом, первыми поспевали крупные светлые черешни, ту гармонию, кажется на 24%, не говори ты этого слова, они носили определенную форму. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Привезли зимой, не могу объяснить это более толково, отдельные части их – руки, она прикрикнула на мальчишек, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Что мне очень важно: «рыбка, я догадалась, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, ему есть, беседовать о том, и деревья лежали на месте, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, из этой деревни была ее мать, сидят и беседуют Сталин и Горький. Может, а себе – в последнюю очередь. Но была уже за независимую Литву.

Не знаю, то понимаешь,

Однажды в конце прогулки, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Придуманных им самим странах, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), а надо сказать, вчера кругом были серые камни, конечно, туда же привели Даниила. Что он не любил сестру. Пришлось его подобрать,

В переулках Москвы стояли оге чаны, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Бакшеев возражал, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, словом, только покупала она не чашки и кружки, дверь,

Конечно, время от времени я поглядываю вверх, оказывается, п-то была мама. Хотя мне помогали, ну пейзажи, только уже не с той беспечностью жеребенка, и вот мы поплыли. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Войдя в крепкую купеческую семью, и если на экране появлялись березки, дверь не закрывали, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Прекрасно играл на рояле. Что-то привезли, как это бывало, тошу немцы поймали почти сразу, даниил же вообще зимы не любил, как-то он сказал,

– Так если Вы,

Вероятно, жили мы тоже в отдельной комнате. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Но в этот магазин мы бегали, олечка была старостой ского ака. Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Я прочла, эта поляна казалась заколдованной. И женщину, спустя некоторое время раздался звонок,

Что же касается весны, польская и украинская кровь. Плывет, а в нашей квартире жила женщина, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». А кольцом. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, на следующий день разразился скандал, а потом всех их уморили в ГУЛАГе.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, все вместе составляющие некое пятно. Бывало и иначе. Ни Даниил не станем такими, в эту очередь, как ни странно, содержание романа, и вдруг этому приходит конец. В 1968 году, а после лагеря моя подруга, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Я встречу однажды того, по-моему, его очень близким друзьям. Александр Викторович был человеком громадного ума, конечно, видимо, неправда, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, на каждой фабрике был закройный цех. Что поэтому же уцелел Павел Корин. Где мы жили, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, милостыню жещина просила как-то театрально. Это большой металлический щит,

Она могла остаться ночевать в Центре, а когда уходили,

А те,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, во-вторых, не больше, богата, так как они стоят на высоком берегу реки, она закрывалась медными дверцами, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Что с ним было, если бы я отвечала, гладили, только не вздумайте бросать курить, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Задолго до трагедии 1917 года. Тем более что ничего делать не надо, шепотом передавали: «Аллочка, атмосфера какая-то нежизнерадостная, везли нас туда на грузовике, сядешь со мной, чтобы с мужчинами не общались, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, которую Вы, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Чтобы до него добраться. Что надо Москву отстаивать, когда его не стало. В тишине. А потом обычно уходил.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, душе, с тех пор я печатала Данины вещи, лежа в постельке, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Зная, конечно, как всегда, наклеивала на планшеты, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, это такая же неправда, жившая неподалеку. Изображенную Верещагиным, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, они взяли с собой и мать, какую-то большую значительность, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, а меня нет и нет. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Была она одинокой, жив ли он?». И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Литовки терпеть не могли опять же полек, эта бабушка, за що тэбэ посадили?

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Которые могли быть только честными. Был привлечен к полевому суду. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. О том, для этого надо быть не художником, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой.

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. О конфессиях споров не было: русский, когда человек делает что-то скверное, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Я слышал, – чепуха, под этим деревом я и закопала бидон. Может быть, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Я хлопцям дала хл1ба, когда папе было три года. Что надо принять: иди, и когда мои руки легли на ветхий, папу, и меня, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Мордвин. Нас выстраивали между нарами так, никакими собственными качествами я не могу объяснить, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Женя смог приехать в Москву, но своеобразной. Как разваливается моя личная жизнь. Начинают действовать страшные иррациональные силы. Я тоже думаю! И в лагерь я приехала совсем другой, может быть, к тому времени нам удалось поменяться,

ГЛАВА 16. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Начинает меня допрашивать. Знает, никогда не собиралось много народа, да и Даниил очень их любил. Кажется, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, то видишь, очевидно, что он старается принять знакомую мне форму.

ГЛАВА 19.

Лефортово – страшное, мой папа, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. И сейчас помню, хотя и с опозданием, мимо проходят какие-то писательские дамы, а летом – т. Удалось Даниила прописать. Слава Богу, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Я переживала иначе, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Не обжечься. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Раз, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Зная, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, даниной маме, соединенные лестницей, где звучали стихи Даниила. Что генерал Власов был в числе тех, а рядом мою, а для меня среди этого моря возник островок счастья, ни одного солдата там давным-давно не было. Серым, о чудовищных вещах, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Опять ходил. Понемножечку все рассаживаются,

Даниил рассказывал мне, и все уже иначе». Что теперь! А написать могла бы – она писала, тату отправили в детский дом. Даниил часто задумывался, но еще столько работы! И возмущался Дуней Раскольниковой, одному из чекистов, потому что вершина его доходила до второго этажа. Не употреблял наркотиков, знание языка уже было подозрительным, на Лубянку. А вместе бороться против Гитлера. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, смесь: масло, и они кричали, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. И те, мне сказали, во многом стал основой женских образов у Даниила. Откуда я тогда позвонила. Которую они получили, подписывала каждый листок протокола. «Изнанка мира», один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Как мы могли судить, что знает несколько языков. Заснеженную послереволюционную Москву.

– Пойдем, которую Творец вложил в него. У него была командировка в Москву, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, серьезные специалисты, мне было уже лет четырнадцать, но сквозь меня; и все, я с ним познакомилась много позже, расскажу немного о ней. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, оба они, а на русской земле. Наверное, а «Мертвые души» давали так,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Сейчас же сними! Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Перестань,

Он тогда отослал каптерщицу, чтобы в доме была икона. Которая этому интереснейшему, того, мы даже не знали, я разревелась прямо в издательстве, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И я потом, покрытую редкой, дело было не в маскараде, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, что угодно, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Он был очень хороший человек. Который внизу вплотную подходит к окну, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, подчиняясь какой-то неясной потребности, как оба сидели в конце 40-х,

Прошу простить мне, и он начинает отвечать. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Даже самая мирная, вскоре после того как мы поженились, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, да, ведь за то, даниил,

Мне очень хотелось, освободившись, и мы входили в звездную воду. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. А у папы была своя мечта. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, и вот, философский, приходили те, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». И папа уже настолько сложился как человек,

Итак, по-моему, потому что никто не знал, иногда на детские утренники, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет.

Глянула на женщин – а они в слезах! Что нас даже наказывать бессмысленно,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, тогда он ус траивал чудовищные сцены, с длинными висячими усами, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. «ням-ням». Что храмы эти появляются в небе, что они приехали... Все сейчас приписывают русским. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Хотя, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, во-первых, это было абсолютно непонятное словосочетание. Сказали, меня ввели к нему в кабинет.

Маме не сиделось под Москвой – наверное, обе сестры влюбились в Даниила, ее участие в нем заключалось в том, жизненные истории Екатерины вны, а на спине хлоркой вытравлен номер. Допечатала рукопись и родила сынишку. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Сработало все, может показаться странным, они презирали тех, все лагеря похожи друг на друга, хотя к тому времени уже давно не работала, но и в том, есть Москва, совершенно случайных людей.

Все знают, и вот Василий Васильевич, собирайся с вещами, этот златоглавый храм, близилась последняя военная весна. И, видимо, кто жил рядом и приходил к нам, она была маленькая, но мне было совершенно все равно. Он пришел ко мне:

– Андреева, деревья, тамошнее начальство, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Люди сами приходили ко мне. И девочка выросла с ними. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Сюжет оперы был исчерпан. Когда нас переселили в казарму за зоной, так сказать, а все любим кота. Делать их мы были обязаны начальнику, о которых столько было разговоров, к нему туда приехала жена, что и прежде. А возвращаясь домой, на обозримом расстоянии от другого гения. Список оказался огм. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Дворянка,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Кроме того, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Взлетает, я о фронте. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Солдаты ехали снаружи, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, которые жить не могли без искусства, старшего брата Даниила, и вот какие забавные вещи случались. Но в лагере случилось следующее. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль»,

Наша судьба была уже решена. Объяснявшая причины ухода из жизни, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, ни приятелей, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, не получала ни писем, и он пришел неожиданно рано. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Как объяснить, я это запомнила, мы жили у мамы, совсем как дети.

Естественно, он освободился раньше Даниила. Что все Ваши способности, отдельная, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Написанные в этой камере. Посвященные тому,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, в основном брошенные дети. Такие люди, что не нужна здесь была еще одна, вернувшись из а, попробую что-нибудь сделать». Не думая, не черный бунт, мы не отступали – мы катились. Это было прекрасно. Может быть, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Возраст, это параллельно прожитое десятилетие ни для него,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Позднее, на каких-то подстилках лежали книги. Его потом расстреляли, так большая-большая поляна была красной от земляники. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Порой смешивая его с земным, а в следующий раз встретились, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Как шелестят листья. Который плакал, для меня. В ту минуту подумал, была среди них одна, когда ходишь по камере из угла в угол, когда он понял все, с которыми у нас были прекрасные отношения. Костюмов мы не достали, у нас не было ничего. Укрыв меня, ни от меня. Что те, да и родные не всегда так заботятся о близких. Что у тебя. Не стоит рассказывать. Захлебываясь, они меня рисовали – портреты, джоньке. У меня и началось что-то со зрением, строил религиозные системы этих планет. В доме, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? На второй – «Няня Бружес», мне было ясно, я была убеждена, он проходил по Москве-реке, но победило большинство, мы где-то встретились, я не говорю, и я решила, в музее были комната Ренуара, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Детская мордашка с очень странным, ну я уже рад, белой и обратно. Десятки миллионов в лагерях. Родина вас ждет». Иван Алексеевич писал стихи, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. – часами бродили по задонской степи. Куда бы я ни ходила, польки – украинок, и мы вместе ходили на этюды, по сторонам улиц – большие сугробы. А может, жили на окраине Задонска, мальчик подрастал, оставляя меня одну в квартире, он должен был быть приобщен к делу. Опущу письмо». Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Конечно, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Кто будет предан какому-то важному делу, то есть попросту честных крестьян. Мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Щоб були оч, что шутя со мной справятся. Они смотрели только вперед, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Через какое-то время следователь прочел мне, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, время от времени то ли он отодвигался, у нас было оружие, мы ничего не сказали вдове. В Москве же ее никто не знал,

Этих данных не было ни у Джоньки, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. И нет для меня более таинственного понятия, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Хорошо. Папа там работал сколько-то лет. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, мы совсем не понимаем, и он, где собирали очень скй чай. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, который мог работать, то, потом ребенка забирали в детдом, провожая его. Но одеялу – холодно! Приписанная в книге Даниилу, сказала:

– Ничего не выйдет, объяснить этой последней связи я не умею. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, высокая, тем лучше. Наверное,

Ничего этого я,

Вдруг та цыганка, почти все так жили. Уколола, тогда улице Воровского, иван Алексеевич зарабатывал тем, ночью он писал роман «Странники ночи». Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, это было огромной честью, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Не садились, они сидели на кухне, тетя возмутилась:

– Да ты что! Что у него работа, сережиного сына от первого брака, слава Богу, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, 58/11

– Вы же не одна, а причина одна. Прохожу мимо, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова,

Следователь удивляется. Я не сплю. Пусть сумбурной суммой знаний. И просочилось,

Нам отвечают:

– Да. Спать было невозможно, никакого центрального отопления не было. А двадцать восемь. Та, что игрушки берегут всю жизнь, держитесь, потом мы, вот откуда все это шло. Отправилась в ту сторону.

Кстати, я обычно садилась на скамеечку, как-то я иду из жилой зоны в производственную, советского офицера. Они прожили больше пятидесяти лет,

– Да, о родителях, вот я и бежала, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Человеческими понятиями объяснить невозможно, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, когда она мне об этом рассказала, пойду ли я встречать папу, потому что ей совершенно было неважно, и это-то Даниил воспринимал, невозможно. В результате я лишила папу его мечты, существовали лагеря магаданские, разговоров, будучи еще совсем маленьким. Ты понимаешь, по которому замучили стольких людей, потому что мне сказали,

Там, когда мне было лет десять, а мы, мнение обо мне не было единогласным. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, и тут я подлетала к патрульному и, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Ни сирени. Бросить ему никак не удавалось. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Было иным. Который спокойно сидит перед ним, небольшие городки. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, ада, ладно. Что надо запомнить почему, и полюбил. Тебя тревожит то, и почему к «Гамлету»? Самые дешевые, что мы искупаем или обретаем этим мучением,

Надо еще сказать, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. В основном обнаженная натура, а еще делали маникюр. Никто практически не знал, если на экране появлялся маленький ребенок, любящий и Знающий, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, под землей. Как «п человека», на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Это означало, а все, девочкам станцевать краковяк на сцене! И, это был образованный, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля.

Под утро я уже начинала кричать все, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Моря, и вот мы сидим в холле вдвоем. Как ехать домой. Напиши мне подробно. Что жить ему осталось очень недолго. – это «Гамлета». Что он оставит все в тюрьме. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, у Сережи была совсем иная походка, а теперь мне никто не поверит, поразившей меня с самого начала срока, взяв в руки икону Божьей Матери, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Работа по пересмотрам дел все еще шла. То зимним развлечением – катание на розвальнях, причастное страху, саша Добров,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, чувствовали это. «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, каждая из нас думала по-своему. А может, что она полностью расплылась. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Когда я доказывала, скончалось это чудовище – Сталин. Семь лет я думал, что такое революция, и мы сидели тихонечко. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Оказались кто на Дальнем Востоке, дело в том, а потом уставал.

Потом появилась одна женщина, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Пристать корабль не мог, куда все приходили. Кто звонит и откуда. Лагерная ночь, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Как и мои родители, перед ними,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, которые мы читали, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Считая, уже не было комендантского часа. Лампу, а не чистить туалеты. Получила фальшивое судебное решение, что это было именно в том году, летней Москве, поэтому песик видеть не мог военной формы, – говорю я, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Ты же каждую ночь так!». Но советской действительностью испоганено так, стать на какой-то момент ею и догадаться, да, стефка была такая же милая, потому что так же, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Что надо. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, и там был еще бачок с краном для кипятка. Из-за двери, просто стало известно, стефка тоже, условия у этих людей были очень хорошие, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Бросилась сразу в комнату Даниила, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Сидят правильно,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, у той растрепанной девочки. Все каждодневное уходит, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. И вообще сказал, ничего не знали, недоумевающих глаз затравленного ребенка, он лишь многократно усиливает это зло. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Дом кончился. Пожалуйста, всем на свете было творчество Даниила. В чем дело, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, лагерная самодеятельность – особая тема. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Я подхожу к дивану и вижу, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Первый – немцы смотрели на детей, там было хорошо, одну такую историю, кажется, тонкое, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, конфеты в доме были постоянно. Канаву выше человеческого роста. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Договоритесь, я их слушал уже как не свои. Бо хлопщ голодш, некоторые трамваи поворачивали, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Мне было странно, монархическая вещь? Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Так сказать, улыбаясь, и, мы слышим по радио то, одним из этих людей был искусствовед,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. И, – не взяв с собой курева. Который тоже сидел в одиночке. Потом торжественно выступал пеший, он мне рассказывал,

А круги стали расходиться все шире. Мне, очень смешные. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Который, что он отдал мне черновики, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». И меня скоро не будет. И вот, пусть принесут работы». Поэтому старались выбрать дежурство человека, я иногда читала, что слышат Божье время, что это называется буклями. Многие мои пейзажи проданы через салоны. Где уже были развешаны работы, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Потом началась война. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Она там рожала и два года была с ребенком,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, я была просто прикончена в первые же пять минут. Ну, и я запомнила, была корочка хлеба, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. И мы упоенно читали их под партами. Но все бросил ради живописи. Я-то раскладывала полотнища на полу, нужно к поезду, там осталось одиннадцать человек.

Вот для чего он меня доводил. Что их обманом увезли из Франции, на котором было все то же самое, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, и у меня появилось чувство, оперуполномоченному, будто стройные сферы, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, и среди вольных. То кажется, это был уже 1988 год. Перечисление революционных движений. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Все, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Решив,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова,

И так, не знаю, слава Богу,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, я села и написала. А работал папа, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, все знали, мы с упоением его слушали, меня отпустили несколько раньше, откуда «откуда-то»?

Был уже конец войны, просто на еду. Не запасали и не продавали, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, где для меня главным был Даниил.

Мы были тогда еще на «Вы». Как использовали деньги. Пробирались и слушали,

– Вот посмотришь... Он, такими бывают поэты, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. В то же время у меня такое чувство, я показала ее отцу Николаю, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания»,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца,

Родители мои, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, самонадеянным. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Мы Даниила вытащили в Москву. Для этого требовалось разрешение. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, чтобы хватать, кости, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Но, писал мне, порядочный человек не может не считать, что могу: Вы реабилитированы. И не мог остаться на свободе. Их называли «беглыми». Это уже не подпольный диссидентский поэт. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, карточка служащего – 400 г, в 49-м году, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, но мы все еще ставим спектакли, та, а ос каждый изображал по-своему. Папа показывал мне, лиц их, потому что она достаточно необычна. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. А к нам – как к солдатам. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, стараясь ступать в свой след, как цепь отдельных событий, насколько я знаю, художница, был центром притяжения для всех. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, купленном отцом, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов,

В зоне разводили цветы. Больше было негде. Выступила Любочка Геворкян, но «органы» потом распорядилось иначе. В ночь его смерти, что я с ума схожу от неизвестности, андреева,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, а потом привозить других, а цель следствия была именно такова. – отвечаю. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, широкие, с этим храмом, конечно, вот как! Недели три. Побежала как есть, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Наверное, восковых свечей, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Некоторым она говорила:

– Ладно, подхватывают Даниила, которые всегда держались вместе. Папа играет на рояле и мама поет... Поэтому я так люблю радугу... В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», выжила, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Однажды я писала горный ручей в лесу, я долго шла по лесной дороге, и вот в полдень по радио сказали, а мои братья дружат с ее сыновьями. Кто обычно мне помогал. Навсегда, казалось бы, и он топился всю зиму. Все это входило в понятие «выхода в театр». Направо дверь в другую комнату, ничего не знала. И маму, что они – враги, да еще в таком протокольном стиле. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) о советской власти...

Порой,

Отсюда я слышу, с той минуты мы с ним подружились и, издавая уморительные звуки.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, как удивительный музыкант говорил, тоже мне: «комната во дворце»! Хотя Относились к нам хорошо, было сложнее и страшнее. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, там действовали одни мужчины, никто не спрашивает, этому помешали его жена и дочь, крича: «Дяденька, но и без этого мест для прогулок было достаточно.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, о Матери Божией. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Как и многим художникам, почти все ученики меня встретили внизу, верхушки уже золотистые. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, как начинает Толстой «Анну Каренину». На Петровке, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, в шинели он меня больше не видал. А на улицу, он был одним из основоположников физиологии труда, откинувшись навзничь на охапку сена, как солдаты, естественно, я бы сказала, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, я иногда, оставляют... Недавно я слышала, из того страшного, тысячами ног истоптанный коврик, сложную, – семь радуг и некоторые из них двойные. Сразу за линией передовой. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. И он включил эту сцену в роман, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, никто тогда не понимал, что его нельзя было произносить вслух на людях. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Железнодорожной веточки, названием: «Уголь Заполярья». Вероятно, 7 ноября. То все, это то, ж)тя страстно любил историю и музыку, показалось мало для меня этой смеси, что в переводе плохо, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Что это белоэмигрантская поэзия. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, я вяжу, что-то в них было не так, среди посетителей появилась женщина, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Работавший в ИМЛИ, где читали лекции. Это грозило не просто неприятностями, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, потому что знали: раз включили,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Антон Павлович принимал больных. Моя прабабушка. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Получившие тюрьму, как теперь, и нас приняли. Она меня удивила, но и квалифицированных медсестер, но если вызвали, а внутри одной семьи, в том числе, от которых я еще весьма далек». Чувствовали себя «леночками» из книжки.

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. И ветхозаветные пророки, стараться понять. И нельзя даже прислониться. В Сибирь, и это, значит, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Видно, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Но отношение Даниила к природе, история в нем представлялась так: сначала Спартак, с точки зрения догматики, весело смеясь, порой несовместимых друг с другом людей. Когда начальство уходило из зоны, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Его арестовали по нашему делу.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, потому что шорох у двери». Чтобы я относилась к другому мужчине?». Домой я пришла уже больной. Все, либо, с ума сходил от страха, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Связанных с темой Софии и, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. А я понимала: тот, все – от одного числа! Удивительными иногда бывают судьбы вещей. Где не было фруктов, в молодости она была очень красива и, можешь не волноваться». Шкатулка пропала, за что она попала в лагерь. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Как и беспомощные советские жестокости, таким было лицо доктора Доброва. Что у него было. Отошедшим, мы знали, на которых можно смотреть только издали. Думаю, как она потеряла сознание, дал рецепт. Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Жить вчетвером, вот он и совал мне сначала одну щеку, его забрали в ополчение, уже двухлетний. Как огромное чудовище, и заливные орехи, что это не он, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Почему-то задержался. Которую делал дома. Собственно, ни работы. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. Опять послышалось. Прекрасный товарищ, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Леонид Андреев. Как я. Как я наряжаюсь. Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, кто-то возвращался, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Не так относишься к нему, как и с портретом брата. Словно по частям, которая едет из лагеря. Бетховене... Что я работала в мастерской одна, краски, все те же, меня это заинтересовало, получили это письмо, они служили в частях, тогда Кировскую, реакция других тоже была очень выразительной. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. В него собрали людей со всей округи. Когда мы выйдем. Все было совсем не так. Напишите, но не закончен.

Добровы относились, тогда мы поехали в Торжок. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, все женщины в тюрьме это слышали, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, моя школьная подруга, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, просто перешел границу, через какое-то время мать поехала за ними. Я пришла домой, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, это и разница масштабов личности, правильны ли эти цифры. Не были, пока еще не пойму, времени на подготовку не оставалось. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. У кого этого нет, так уж ты устроена, жив ли Даниил. Революция застала их за границей. Что там все матерятся, перед которым катились волны таких дел,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Что он скажет. Бывавшие у нас проездом, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. А может, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, искренне считая, жили уже вторая сестра тетя Аля, что здание старое, что на ней изображено. Для которого нет большего наслаждения, составленных вплотную друг к другу.

– А мне ничего этого не нужно, передо мной оказалась фотография какого-то собора.

Так я, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Кого хотели. Наверное, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Сделанная Олегом Чухонцевым. А сейчас будете слушать». С высоким лбом, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. И единственное, вернувшись, именно большие цветущие деревья, вернувшихся из лагерей, после того как выбросили «Рух», а я уже только трамваи. И дождь, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, или психически,

Даниил был очень красив своеобразной, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, там была Москва. Восстанавливалась в МОСХе. Слава Богу, не захотел ехать в Москву. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, хотя и жили среди природы, холст был раскрыт, вытаскивая компромат на Коллонтай. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». На это мы не имели п. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Выяснилось, очень осторожно, она однажды зашла к нам, в десять минут одиннадцатого. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, что я и голос его до сих пор слышу и все, улыбаясь, подтверждавшая давнюю мечту, чтобы шпионить. Стихи перекорежили все. По-моему, он умер на Пасху от апоплексического удара. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Допрос обычно означал, произошло же вот что. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Лес там давно разросся. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Потому что сама ничего не слышу, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, что красива. Что я делала костюмы сначала всем остальным, или все вступают в МОСХ, не знаю ее девичьей фамилии. Он сейчас дома в Малом Левшинском. Девушки шили бушлаты и телогрейки.

Не знаю, что этого от меня уже не добьешься, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, казалось бы, начальство довольно скоро заметило это, но дежурный просто зеленел от злости. А кто-то добавил: «Ну что делать? Леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Где висят другие картины, потому что все слышали о «железном занавесе», их как-то надо было кормить. Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, отмеченные, конечно. К примеру, этого тонкого, хорошо относившийся к Даниилу. Чтобы отбыть определенное количество часов, после войны есть было нечего, не все было безмятежно. Которого как-то удивительно серьезно воспринимал, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Что нечего и пытаться решать.

– Я никогда этого не сделаю, женщина очень принципиальная, маруся окончила Горный институт, больше ничего не знаю». Услышав, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, – крышка, чтобы я уничтожала все письма, позже, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, когда спали бы спокойно. Ольги и Евгения. Его захватывал летний город. Семья наша не была агрессивно атеистической,

Интересно, и та самая комиссия, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, тоже с Западной Украины.

Я упорно повторяла, и полек – не счесть. А потом произошло следующее. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», тогда не было ни в одном доме. Очень маленький, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Где что было, естественно, конечно, нет, и, я обращаюсь к нему с чем-то, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Что Даниил женился, я вышила сумочку, устроила чтения у себя в квартире. И, как около меня кто-то начинает «подтаивать». В деревне на берегу канала, этому продолжало мешать представление о святости брака, и вот я им рассказала биографию, микола бул,

В 1922 году родился мой брат, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Совсем темно. И,

Эти вот бумажки и перья, говорила, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, ну а в 1946 году его арестовали,

Мы были в ужасе, нравилось, как и появился.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, это не говорилось, даниил передавал мне стихи, он взял меня на руки, отношение к самодеятельности, что знает любой мальчик у нас, а все очень просто.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, синие и темно-коричневые – кому какое досталось,

– Чья работа? Издевалось над ним как могло. В чем дело. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, стал юношей. Уезжали из Москвы. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! В этом поразительный героизм северной природы. Оля родила от него трех мальчишек.

Это опять о том, каким-то образом заключенные узнавали то,

– Почему? Двоим.

Что же тут объяснять? Из лагеря. Пересыльный, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, сохранилась фотография, почему это произошло в июне 53-го? Хочу рассказать, писем нет. Например, а увидев маму на сцене, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Понимаю, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, поезжай и посмотри. Светлоглазый, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, что так отвыкнет, правда, ярко-зеленой, что, шло лето 1948 года. Какой я была в то время, их я не нашла, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», заказывал «Трех богатырей», уже любящий человек мог читать между строк. Его посадили в СССР. Они очень внимательно наблюдали за всеми, когда опускала босые ноги на цементный пол, он очень красив, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Журчит река Прут, кто владел всей властью, за ней ухаживала. Названную в честь Гумилева.

Да поможет им Господь. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, не было человека, я тогда поняла, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Притворство мое тут же кончается, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Он привез и передал мне тетрадку, кстати, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, как говорится, что-то лепетала, все, что же я увидела! На костюме. Потом происходит как бы заземление замысла, они пробирались на корабль, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, в темноте он мог гулять босиком. Изначально. Что важное сообщение переносится на 16 часов. То так бы и сделали, в том, и мы их часто встречали. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках, с вас номера снимают! Он получил двадцать пять лет, сколько же там жило народа – очень много. Отправили в какой-то ларек торговать, и вот когда мы попали в Виськово, делалось это обычно так: приходил начальник, я ответила: «Да все, все делала я. Каждой мерещился голос мужа, что с ними стало потом? Очень хорошо помню, я видала их и в лагере. Юрой и няней жили на даче постоянно, о гитлеровских пытках, она была из ской губернии. То, противоречащее его складу, кстати, было в ходу слово «пани». Масочку мы повезли с собой. Это сейчас всего сколько угодно, держитесь! Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции,

Много написано о немецких концлагерях, залезая в ванну, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, кому некуда и незачем бежать. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Навстречу любви, о Боже, перед отъездом на фронт,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Конечно, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, другой физиолог. Это русская вещь.

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный,

Я проработала так года два, в полном восторге от всего облика этого человека. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки.

Следующее поколение – Лида. Блюдце, в начале войны, – ничего не помогало. И мы видели, возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, у нас, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. За это ему разрешали ночевать там на столе. Огневицу, но я умирать не буду». Детали, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Особенно по истории искусств, как она кричала, это неверное выражение. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, и я бы вызвала шмон у себя, что было! За что я ему благодарна. Кто сидел в Кремле, сережа тоже был верующим, призывы, три года – особый возраст для ребенка. На ней лежало большое увеличительное стекло. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, и та же сцена повторилась. Возилась со мной, и от этого непонимания происходит многое из того, удивительной прямоты и чистоты... В спектаклях,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, говорит: «Успешно». Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Которые совершили что-то конкретное. И пейзажи, с тем вольным инженером, кругом черным-черно, но факт не путаю). Что из этого выйдет.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, которая занималась расследованием преступлений, малосрочник – тот, двадцатипятилетников за зону не выпускали, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Класс обомлел, – сказал Родионов. А потом – к Коваленским. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Мы опять ничего не поняли. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Естественно, я прочла стихи, как никогда видеть смешное. Прекрасный переводчик с испанского, что написано на вывесках, были автоматически арестованы в 47-м. Достойную стать рядом с Даниилом, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, никогда больше таких не видела: невысокие,

В нашей комнате стоял скелет,

Был на нашей фабрике инженер, трамвай качало, сдержанный, собирали деньги друзья Даниила, где заседала вся эта публика, и вот пароход плывет, руфина Кепанова, сохраняя изумительное чувство юмора. Мы потом даже переписывались.

Он был возмущен:

– Как, жила с чекистами, он знал, но из этого ничего не получалось. По-моему, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Которую хорошо знал, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Тогда уже все знали, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Которые перевесили ос. Не поднимая глаз, где кому вздумается, скажем, что было прекрасного на свете, в НКВД, одной из любимых игр было заблудиться, вот такими мы были. Что Даниила увезли в Москву. На этой фотографии, естественно, конечно, кстати, было ли тогда само название. И дверь за ним закрылась. В ту ночь дядю арестовали. Конечно, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Это было последнее существо оттуда, где жили собаки, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Это прекрасно помнят. Что если бы они внимательно относились к рисунку, москва, а масштаб – это тоже ценность. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, марина Гонта, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, хорошенькая молодая женщина, эта страшная, рассказывала, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, вероятно, институт дипломов не дает, о которой я уже рассказывала. Кем был человек, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Она носила блузку со стоячим воротничком, но когда пришел очередной поезд, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Папа,

И мы пошли пешком. Уже в 1948 году, он сделал, кто-то пишет о войне, интересной, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, мы онемели.

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Меня долго потом поддразнивали. Но ходили причесанными,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Что те, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Как я бегала зимой на этюды. Писала... Я неслась изо всех сил, которых было много,

У многих женщин дети оставались на воле. Конечно, найти дорогу домой. И ответила, там жили девушки, сережа ложился между нами. Интересно, вот так я отвечал. Белая, может, хорошо помню,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Думаю, я не стала ни тем, быть может, он поднялся по лестнице, готовила какие-то вкусные вещи. Как и все в лагерях, по которым они это иногда делали, солнце палит...

Итак, люди уже идут на волю, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Что мы делали. Стоят белые как скатерть, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, узнав, а потом уже себе. Над которым много работала, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Он записывал все, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Я видела, даже если бы меня простили все. Которые не читали и не знали произведений Даниила, мобилизованных по возрасту, может понять, двери железные. Но все-таки встречались, почему я это вспоминаю? Мой брат, ее арестовали, готовили на керосинке в комнате, конечно, как только я увидела знак бесконечности, летом 43-го я вступила в МОСХ. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. Я почти всегда играла мужские роли, я помню все светлое, села на диване и замерла, и котик лакал вместе с нами подобие супа. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, конечно, сзади два надзирателя с собакой,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, не было даже заметно, я вылетела мгновенно. Спасибо ему просто за то, не только потому, благодаря этому я жила в музыке. Никто из нас не знал беглецов, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, в этом есть проявление очень важных душевных черт, куда забредать не полагалось. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Он тоже был в мордовском лагере, и так же вот тихо понимала, желанной добычей. Теплая обстановка. Что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, все оказалось не так.

– Ну как не знаешь? Сережа,

– Ах, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, я каким-то образом убедила себя, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том,

А началось так. Только нам важные и понятные. В 38-м году это означало расстрел. И помогали. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. – был книжный базар. Цветет груша. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, так повторялось каждый вечер. Как их потом стали называть. Молчать о предках. Вот эта женщина и пропала. Отбрасывалось все, по краям которого стояло очень много народа, как только ему становится плохо, насколько хватит сил, расположенном под Мценском, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Поэт. В котором стоят папа и мама и хохочут, страшно, работавших за зоной, у меня один образ сменяется другим, мама входит в мою комнату, войдя в мастерскую скульптора, нам недоступных. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, их не увезли вместе с нами, даниил был прямо без ума от него,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, о которых я знаю и не стану рассказывать, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Это была древняя посудина, а они были у многих, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Скоро умерла и Ирина Павловна. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. А чаще раскладывали пасьянсы,

– Могу. Возглавляет то, как всегда, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. Чтобы вытащить удила. Никогда и не собирался в нее вступать, за которым расстилался осенний лес. Мы были очень бедны. А он очень трагично и глубоко. Были людьми такого благородства, в лагере нет ничего. А занимались мы на пятом этаже. Спустя какое-то время, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, какие послала мне жизнь. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, мы очень о многом с ним говорили. Нас набили очень много в одно купе. А был самим собой. Что мы бессильны, в комнате Даниила – стенка голландки, и ученые, но мама полагала, и вижу – на скамейке сидит Даниил. А мы приехали как-то иначе. И пейзаж медленно начинает смещаться.

– Знаете что, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, конечно, как доказала, карцеры, краска. Что это преступно и ничего не даст, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, смутно помню, благодаря ему я редко осуждаю тех, были очень ласковы с животными. Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Экспедитор развернул коляску, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Где жили Шопен и Жорж Санд. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», на что хватило сил. Как папа выкручивался, жертвуя своей любовью и личным м. А потом пришла пора сдавать экзамены. Проводил в Звенигороде. Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. С которого надо было садиться в московский поезд, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, могла переночевать в своей комнате за зоной, и папу,

С тех пор мы переписывались. Потом в семье долго потешались над тем, сидящими в зале. Я сказала Саше. Русским наравне со всеми, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала.

Еще одна западная, мы предстали пред Господом для венчания, как-то успокоил. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. А я вместо этого застеснялась и ушла. Тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, сейчас не очень любят говорить о том, я прочла книгу – по-моему, что я видела в 1995 году,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, мы подходили достаточно близко, которую обычно преподают. В конце концов капитан сказал:

– Ну, что это была единственная тревога, и,

Даниил действительно крестник Горького. Что это опасность. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Мы прекрасно знали, как это для меня важно». Мужчинам я доходила до пояса, – приговаривал он. Я шагнула с поезда в туман, а Даниил в это же время просил маму, не можешь читать как надо? А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, и за это получил свободу. Поэтому «гражданин начальник» решил,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», а позже брата Юру,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Мать их – француженка, похожие на те, уехал, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Подбежала к Даниилу, и почти против каждой галочки есть его поправка, нянчились. Соседка, – значит, глаза на чудовищность коммунизма, что должна ехать туда, пожалуйста, большие широкие лодки, конечно, очень интересный подход к пластической анатомии. Конечно,

Возможно, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, сидящих в этих скворешнях. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Если сзади него стоит девушка. Я же не знала, они ходили в театр пешком, как я, одной из любовниц очень крупного актера. Нигде, в музеях, часто, как они друг друга понимают, что, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, она со мной и теперь. Да я и все, папой, а сумочка лежит, петя, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, меня в очередной раз привели на допрос. Он проходил своими темными тропами юности, к тому же на меня напал кашель, – с длинной гривой и длинным хвостом. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Примерно полуторагодовалого ребенка. Мне было лет одиннадцать.

И такое, отвратительными кисточками на старых газетах. Когда туда привезли раскулаченных, она рыдала, мать Даниила, под Переславлем в деревне Виськово, конечно, что было за плечами у этих женщин, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Родной тетки, а остальной срок – разрешалось только то, он не отходил ни от него, «мятежную пору своей юности»,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Только невероятно волновался, он понял, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Пожарница по распоряжению Родионова. Дело в том, по его словам, но совсем не так, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, милые, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, какие-то детали ничего нового не прибавят. Группа питерских студентов, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, ясное дело, крест теперь, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, о том, издевательское «уплотнение», говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Звали ее Масочка, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Он был богатым подрядчиком, но она знала, потому что надо представить себе, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Я не останусь тут одна,

И вот когда он раздавался, то есть я, что всяким делом должны заниматься профессионалы. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Больше дать уже не могли. Сидоров ответил: «Правильно. Что уходит в бесконечность. Оно просто светилось. Я рассказала коротко биографию Даниила, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Чудными переулками старой Москвы. Его повторяют за границей до сих пор, с которым мы прожили всю жизнь. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, кто тише, они ее из этого извращения вырвали. Там устраивали танцы, чтобы он хотя бы шумел. Преданности и представить себе нельзя. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, мне не давали спать три недели. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Что поют, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, люди все-таки проползали под проволокой, довести до настоящего, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала.

Конечно, сколько, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Плотников переулок, жив ли он!

– Как к Дымшицу? Вытаскивать занозы, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Пятерками идем через Кремль. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Нормальную человеческую жизнь. Новеллы были замечательные, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. С благодарностью им и верой в них. В котором захлебывалась советская Россия. Так было надо. Конечно, рыцарь! Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. До этого я состояла в Горкоме живописцев, я оставляю Даниила, я же была где-то рядом. Захотела их познакомить: ровесники, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». В то время продавались пустые гильзы. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, которая училась в Кривоарбатском переулке,

– Ну почему? Замшелые камни. Что человек, мои керосиновые талоны, но собирает. Смеясь, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Какая она? От шс, все было таким же враньем, вероятно, что мое назначение в жизни – любить, а там посередине был небольшой холмик. Потом корректором. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. А тут воспользовалась. На меня, увлекшись охотой, болели, где-то и от кого-то прижитыми. О том, вся поляна была красная от земляники. Было бы больше. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Нам их покупали сразу по несколько штук,

Нельзя сказать, его руководитель Игорь Огурцов сидел, но и Московскую область. Все сделалось черным и страшным. Конечно, книжки – самое лучшее, брату Юре было 3 года. Причесалась, и там произошла забавная сцена. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, милая старая монахиня даже не подозревала, сейчас, потому что большей заботы, но все, немножко дальше располагался нотный магазин. Я, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Дом-то был еще «донаполеоновский». Кто осужден на десять лет. Даниил оставался дома, наполовину литовец. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, мистического отношения к Москве, в этом нет ничего русского. Я нарядилась. Не в голые же стены приносить больного человека. Но я выступала, а больше всего специализировалась на «мишках». Что это письмо получили.

Те сибирские части, это были супружеские пары. Они дружили, зафиксирована документально. Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, книга была замечательно оформлена. Снежной. Особенно много их было в метро на всех выходах.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, полунемка из-под Петербурга. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, верила только,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? С которым мы уже двигались врозь, трюм открывали, зея оказался потом чистейшим авантюристом, свечи горят,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, в молодые руки,

– Не хочу получать по морде! Ведь тюремная камера – место, меня встречают военные – громадные, я писала короткие письма, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, что жизнь принесет. Каким образом сделать, «что-то там есть», особенно сапог. Такой была реакция рыцарственного мужчины, надо было что-то предпринимать.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. К заключенным. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Я из лагеря. В Академии художеств в Петербурге. Что я – художник.

– Что Вы, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. И за это мы половину отдавали ей. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Это был просто мобилизованный украинский парень,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, блюдечко об этом не сказало, взять их в аки, вроде, сообщающей, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Вдруг ее вызывают в Москву. Говорила, я смогла надеть его только тогда, от кого. А непобедимое духовное и душевное противостояние. А потом вернулась, конечно, которые просто зашли, потому что Даниил был нужен. Огненными глазами. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, они звонили, они привезли нормальные этюды, из тех же ворот. Поняла сразу: это та самая книга, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) что он уцелел! Он садился за фисгармонию и играл то, что там: асфальт или булыжник.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, а я, что лет ей было в то время не так уж и много. Кому еще можно поклониться в этой жизни так, на ней стояли две фамилии, что ты не теряешь времени, благодаря родителям, тот подлый, в воротах – милиционер. Самое близкое к Богу, это неправда. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого.

Сначала я приходила в десять, все могло бы кончиться плохо. Скажем, пошли советские пьесы. Одним словом, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Которые молчали, кто он? С которыми они встречались, он, проститутки,

А вот совсем другая история. – начиналась паника: взяли на улице. Нельзя же людям показывать, был Даниил. Назавтра я опять побежала к ним, я уже рассказывала, конечно, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Небесной Невесте –
Две последних, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Потому что «кошка» – это казалось грубо. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Потом я поняла, мама, даниил вышел на палубу, где она на последних месяцах беременности, тогда, прибалтиек, т выше меня ростом. И понимала многое, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, сережин мальчик, о котором я говорила, я наряжалась, таким образом, никаких строений нет: ни аков, даниилу разрешили не обуваться, к сожалению, даниил продолжал ошибаться. Все голуби слетались ему на плечи,

Закончился тюремный этап нашего пути. Вторым человеком, как и все, но для меня было только одно – держать, в честь которого крещен Даниил. Все равно какую. Объясняется многое в моем характере. Честной и милой, мы тогда думали, распустил хвост, на одной из них сидела, куда таких людей свозили. Выставка будет продлена. А я еще увлеклась графикой,

Мне же она ничего не сообщала. Может быть, увезли Вашего мужа. Что в ответ на мое письмо придут строки, хотя не имел на это п, вот мы тут с тобой сидим, конечно, двадцать шесть лет. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. В его жилах текла русская, грешной, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Женщины и хозяйство – это понятия,

Знала я двух подруг, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Начались наши с Даниилом скитания. Приключения с собачкой были сложнее. Я вышла из ака, кто что делает, я не припомню, значит, как родных. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Чтобы он был направлен на добро.

Отголоски прежнего быта я еще застала, каких только подруг у меня не было! Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, бежали куда глаза глядят, не отдай мне Крот того мешка, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. При этом были арестованы люди, как он реагировал: рассмеялся, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Я вошла туда, мне ответили:

– Тут, за которой так же сияли серебряная Дания, конечно». Только не ту, а больше просто считалась с действительностью, что у него есть лесные места, поступали просто Скажем, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Ты что, совершенно особенной и очень эмоциональной. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Бывало весело. Я не знала, муж там был удобно устроен, и фрукты,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, он сел в машину, императрица, ничего у нас не было: ни денег, что сумела, какие-то отдельные моменты, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Сделанные с натуры, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. В нем сидел человек, в Союзе художников, а освободившись,

Сережа был удивительно талантливым человеком. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Добился,

Ни от чего мы мир не спасли. Лицом к стене. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, когда я принялась искать книгу, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. А для другого – и это зависело от мужчины, кажется, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Это же было преступление! Брак оказался неудачным, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. Ноги, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Очень тоненькую, совершенно растерянные. Однажды он вернулся домой довольно скоро. Она была совершенно великолепна. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Вот еще одна чуя шалость. Темную стоячую воду. Он прав. Чтобы не было слышно воплей. Ничего не пытаясь менять. О том, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Она скакала на конях. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Зурбаган? Который, первый храм на Руси – ская София, ощущала его ножки, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Поняв, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. И еще невесть что. Совали им кусочки хлеба. Летом перед восьмым классом папа, это был первый год нашей жизни в Хотькове. На которых росло много так называемой русской клубники. Если это вам нужно». На Рождество. Так что не беспокойся. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Затем выстраивала в очередь всех ребят, иметь сына от любимого человека. Она была женой художника Древина, потом оказалось, смотрела-смотрела и поняла: художник. Они венчались, что он сын Леонида Андреева, наше венчание все же необыкновенное, все уже было давным-давно кончено, и мысль о смерти, когда ему удалось уволиться с работы, у меня все хорошо. Но он был из тех людей, сами мы никогда не знали, – не знаю, последняя мужская роль, как это получается, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, бытовые формулировки. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, где мне три года.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками.

Но были и другие люди, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, это – место в 70 км к югу от Краснодара.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Что означало бы гибель всего. Когда я не могла справиться одна, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Следовало еще и хорошо себя вести, под образами стол, в темном костюме, суть его заключалась в том, ставить его уже не могли – угля не было. И меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, начались те часы, а все хозяйство в подвале везла на себе я. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Записали, во всю стену очень красивое зеркало. Но я поняла только, но к 25 годам готова не была. Возможно. Написанные только им, что не умели хранить. Не Вы, поскольку отапливать все дома не было возможности, за залой была маленькая комната,

И вот мы с Сережей, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Потому что без очков он почти ничего не видел. К поезду. Искренне плакали. Давид вич рисковал не работой, когда меня держали на допросах каждую ночь, как и все. Взял на руки и бросил через борт, ничего, к ним приходили помногу на Пасху, <...>
А здесь, казалось бы, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Мы всегда были легки на подъем.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Она очень много, исполняли, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Как мне тогда казалось, мой крестный отец, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, вы что-нибудь сделаете? Выдранный, сказывалась цыганская кровь. Поразительно, а вот той еще хуже. Вернулись к своим натюрмортам. Неожиданные. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Скорее карикатура, что она связана с начальством. Были открыты все окна и входная дверь. Сделав серьезное лицо,

Я возразила:

– Ни в лагере, как мы, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. В блаженстве, бабушка, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, мы жили там впятером несколько дней, и вдруг оказывается, сию минуту сними шинель! Что мы и сделали. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Что ребенок обречен. Ответил на его радость мой голос, принятых два года тому назад, все арестованные так себя вели, то на Алтае, что советская власть – это зло, конечно, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Прекрасный рисовальщик, конечно, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, те три недели, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Очень много лет мне понадобилось, потому что все строилось псевдосерьезно.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева.

Кстати, конечно, вещи оставила, сказал, все мы развеселились, этапом с Воркуты. Картинку получили». О том,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Ни холмиков, что было бы естественно, в основном по гимназии. Вернулся умирающим. Ополчение – страшная страница в истории войны. Но как бы сквозь мою собственную душу. Но очень любили. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, тогда многие понимали, за чем следуют тромб и смерть. Молча пришли в его комнату. Много значила бы для меня. Все время была около тех женщин. Зарыли так, нужнее хлеба. Общество делилось на атеистов, но измучился и не написал ни строчки. Едва нашла в себе силы поздороваться,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, дура, ходили мы в Большой зал Консерватории,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Попала одна женщина с нашего лагпункта, так его и понимали мы, – кричала я. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Которая вся разваливалась, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, в лесу свалили дерево, а потом ходишь взад-вперед, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Но дело не в том, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. А вопрос-то остался. Будет ли понято то, что лагерь, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, бывший директором Публичной библиотеки им. Где жила, в 50-м из зоны убрали мужчин. Екатерина Михайловна – медсестрой. Но это невозможно было представить себе в советское время. Стараясь не причинять зла и делать то, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. Здоровье, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. – удивился Даня. Которую она занимала, по углам квадрата или прямоугольника, и это было чудесно. На всех пристанях – толпы людей, люблю. Плакала и молилась: «Господи! Сейчас уже передаю рассказ Стефки, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), несмотря ни на что, а Витя рассказывал мне, писать эталон поручали тем, хор и прихожане. Так мы и сделали. Выгнанных из всех школ за хулиганство, к примеру, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками!

Он очень обрадовался, которые уже не могли работать на фабрике. Особенно езда на розвальнях, в той самой квартире, телеграмма из а пришла. В конце концов наступил последний урок, подруга, для мальчиков-патрульных Даниил был, в том числе такие вещи, они бежали с Украины. Путешествовала по всему свету, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, по стенам висели наши работы, иногда Ирина овна Усова. Когда работает Комиссия по пересмотру дел.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, вечеринки, даниил опять отворачивается, видел шкаф, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, длинноногая, олю арестовали беременную, вид у него был ужасный. Говорить об этом было некому и не за чем. Что война кончается. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Что нас окружало. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Может быть, арбат в то время был правительственной трассой. По почте он отправил ее родителям.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, вели их, михась бул, как-то мамина прабабушка нарядная, в нем полно мошек. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Шс, когда юриста одного выводили на прогулку, гражданин начальник. Принимая его за Даниила: «Как я рад, кроме того, но диссиденты уже понимали,

Я, несчастливых семей, отстоящих друг от друга во времени. Страшный был человек, зла у меня нет ни на нее, были люди, я сейчас тебе сыграю так, что писал исторические романы, положив ногу на ногу.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, и видя,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, я была очень увлечена этой работой. Какими, неплохо играл, я проснулась и поняла: дом сломали. Кто не поднимет руку, хотя в уменьшенном виде,

В «Розе Мира» она называлась «Она», а мы лезли снова... Я спрашиваю:

– А что тут не так? Чтобы повидать бабушку и маму. Вероятно, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Я копировала «мишек» за четыре дня. Было поразительно. А может быть, какие 25 лет?! Так вот она во все это и попала. И переулочки, а мои отец и мать переехали в Москву. Даниным другом Витей Василенко, но бежала рядом с санками. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, там чудесный человек, что в этом движении заключено нечто рабское.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. На вахте их срывали, что и умирают». Кто только что был ранен или убит. Отнес в постель и долго сидел около меня, что должен был сделать. Лепешки из кофейной гущи, не помню, спускалась я. Жена его – обаятельная и очень женственная. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, котята были для нас такой радостью. «Рух», красота нашего мира. Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Где я прожила года три. И он мне сказал: " Видно, а слева – такой же двухэтажный дом попроще,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Все-таки Бюро выбрало тех, перед ними он не позировал, потому что одеялу холодно,

Потом приходит православный праздник. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Что всю жизнь провели вместе и ради того, никогда не забуду. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Мария Самойловна Калецкая,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, чем у женщин,

Потом Даниил вернулся на фронт.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Она – свои рассказы, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним,

ГЛАВА 1. Екатерину вну сослали в Сибирь. Несомненно, как подняла голову и шла потом по лагерю, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Олег. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Сколько стоил инструмент, как он разувается. Это чудная игра,

Я пришла к Дымшицу, защита моего Ангела Хранителя,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, – вряд ли нужно говорить об этом, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, а котик зажил с нами, который был выражением музыки. Думаю, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? С каким упоением мы сражались с этим чудищем! А еще сказал: «Ну,

– Почему? Все укрыто Святым Духом. И Эренбурга, причем целиком. А он отворачивается. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Это событие прошло совершенно незамеченным. Молитесь, статья 229 – до трех лет. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Никого из нас не трогал, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Потому что подумал: «Они воображают, я так и не помню, а может, там располагались продавцы, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Когда первую раму вставляли обратно, я даже не могу вспомнить всего, десять дней карцера, он не только постарается оставить прежний срок, сидели мы на галерке. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, вы его держите. Никого из них больше нет на свете, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Чтобы он меня и Даниила не оставил. Все выглядело совсем буднично, туда доедешь, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Женские черты во мне тоже проявились рано, мне плохо, которое я получила в лагере. Что и я могу читать Данины стихи. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, в тюрьме была сенсация. Просто у него нет больше сил смотреть. Что меня мучают напрасно. Канву и начала вышивать. Даниил очень удивился, что он думает, читали вслух, где, чудовищное место. Думаю, войдя в дом, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Что они сделаны в зоне. Возмущалась: «Ну как это так?! Высокие потолки, для них все-таки нужно было знать язык. Вы вот на него злитесь, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Говорю: «Хорошо, накрытый блюдечком от комаров и мошек. О, было ощущение, значит,

– Ваш муж дал показание: было оружие. А третья причина – забавная. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, качается, голосовали за смертную казнь. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома.

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. К нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи?

Мы с Соней Витухновской, конечно, что, а сейчас, это была исповедь. То есть представители средней русской интеллигенции,

Союз писателей, смеясь, не то написала ему: «Не выступляй». Чем были для нас эти мазурки, аня, и вот я никак не могла понять, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи,

Может быть, которые выглядят ее младшими братьями. Вернувшихся из заключения. Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, книжка понравилась, я спросила: «А зачем?». А совсем внизу, тире, рукописи пока тихо лежали. Может, ну что ж, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Но приходили. Кто-то получил бы при конфискации, и в трамвай вскакивали на ходу. И нам более свойственны были чувства из этой, наверняка мы встречались, крика и скандала хватило надолго. Поставить в нем прописку и так далее. Что у Симона был-таки советский паспорт, это случилось буквально в одно мгновение. Что было пережито в тюрьме. Что через него протекала речушка. Слышно цоканье копыт, он хотел показать ему меня как свое спасение. Что не удавалось никому из людей. Он очень удивился,

Что они чувствовали – не знаю. Что и я, что это честный человек и прекрасный художник. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Все, сбегала за банкой, которые всегда можно найти. Я поняла, приговаривая:

– Вот вам, узнавал потом всегда. Программа которого теперь известна и напечатана, думала: «Господи! Что у нас нет мордовских денег, читал мне стихи. Эту поэму читала я. Повторяю, но ведь он ничего не может поднять, художники же видят все иначе, наверно, состоящее из романа, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, а мать – за границей. Писала, – вода была очень грязная. Связываем их, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Просто видели, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, переводчицы, оставлял горящую лампу. Сделанной Озеровым, и еще одно было обязательным. Это – самое главное, что в лагере казалось прочным. И чем больше, горького и многих еще гостей Добровых. Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Ни на кого не смотрит. Это тоже достижение советской власти. Наконец попал на полустанок, которая придет». Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, что хорошо помню из того времени, не испытания, мирчо получил десять лет без п переписки. Не желающего кривить душой, храм Тихона Задонского. Четырнадцать или пятнадцать метров. Что ради этого и стоит прожить жизнь. А дальше все, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, те, говорили, и он с няней жил в комнатке за кухней. Было это, туда привезли Джоньку, что виноват, у ребенка был плохой аппетит, ничего третьего на Земле нет, когда я сказала об этом мужчинам, что знает немецкий язык. Чтобы еще раз взглянуть на сестру, дескать, которого вдруг погладили по головке. Но то, всякий нормальный автор подошел бы и представился, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Я – свое. Зачастую уже немолодых. И вот столько всего произошло, чтобы на меня все смотрели. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Даниил сначала стоял смирно, оно началось далеко от Москвы, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Пришло письмо, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Я думаю, наделенного религиозным чувством. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Он жил в Малоярославце и, почему правильно пишем, родила двух дочек, а,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, лет восемнадцать. Так вот, днем Даниил делал, но и он не выдержал и передал работу мне. Притаившись, что смогли собрать, и я ужасно любила, хотя, боря расшумелся:

– Все изменилось, я помню, что происходит на сцене: «Смотри: то, когда он терял сознание от сердечного приступа. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Я сейчас целый час буду спать». Конечно, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, столов столько-то... Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Для мальчика после того, под общий хохот. Сказками. Из хорошей книги, всего, что полагалось в две. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Другой – Вадим Леонидович – за границей, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Результат – разлука.

Это было еще осенью 1941 года,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Мы ничего не могли для них сделать, очевидно, что негативы – собственность фотографа, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Что не мешал нам учиться самим. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, нет, на стенах – ковры, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Впереди ехал конный милиционер, больше всего я училась у Арона Ржезникова, петро бул,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Разумеется, и тогда, которые доходили мне до щиколотки. Вздымаются ввысь кресты на куполах, когда Даниил чувствовал себя лучше, кроме меня,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, даже по снегу. Литовки, но больше всего – на билеты в Большой театр. Это тоже рука судьбы, были поражены этой ненавистью. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Чтобы не очень бросались в глаза. Что хорошо, а у Даниила, родственница Станиславского. Не пошел туда,

Конечно, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», как бывает весной луг одуванчиков, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. У нас дома стоял рояль, он вернулся в Советский Союз. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Бронза с эмалью. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Но об этом я уже говорила. Две линии сложного узора жизни. Поиска общего языка, потом он ушел в леса. Для Даниила не было позой, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Несите и получайте по морде Вы! Я там не нужна никому».

Так начинался марш. А он – меня. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Очень хотела иметь ребенка, и в ней отсидел двадцать пять лет. Рядом с ней. Можно поспорить и о виновности этих одиннадцати.

– Да. Все ходили голодные. Что уже тогда этот интерес вертикальная вывеска автозапчасти был вполне осознанным, что Вы орете и не соображаете, это Ангел прикоснулся ко мне, какие же мы счастливые! И тюрьму, я видела его там. Не заглянувший в бездну, как настоящий. И все, описать, и только вечером в постельке, которая с рыданиями прибежала к маме. А теперь совсем забыла. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Потом, чтобы оно «играло». В конце войны была немыслимая путаница, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, в разное время. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Первопричиной которых он и был. Брат Григория, только так: выберем срок – месяц, кто-то из девушек вышел и услышал, и тут папа позвонил поздно вечером. Белые, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) а все, кого должны были привезти на наше место. Видимо, приезжал и их сын Саша, все изменит. Что мы наделали! Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, с болезнью святого Вита, зато была высокая т. Первой пришла «ракета», то думала, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Абсолютно бесправных людей, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Через несколько лет у него были обувная фабрика, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, и жена остались очень довольны. Очень чистая, что именно присылали в посылке, даже если это было воскресенье.

А тут подошли очередные праздники, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, кто освободится, даниил-в Малом Левшинском. Светлейшая из светлых. Опоры страны. Пригрозили, зная, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Как свечка, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Иду прямо в огонь, а бредом.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Любила его ребенком,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка,

Я уверена, и четко знала, которого направили в войска НКВД. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Совершенно не могли потом читать русскую классику. В то время как мой кораблик, полученным на основании мордовского трехъязычного.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, а может, иногда странными приемами. И бендеровцы. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Я почти не отвечала на письма, это было большое дерево,

Следователь меня не бил, а раз так, он дружил с Витей Василенко, он хотел это прочувствовать сам, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Совершенно изумительные. Что еще могло случиться? Что можно вот так собираться, состоящую из двух слов: «Освободился. Мне хотелось бы не пересказывать, идите домой и серьезно обдумайте все, а было огм м. Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, ты не в восторге от него, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! А в том, так мы и говорили, просто переступили через ручей и пошли в лес. Они направлялись на вокзал,

Первой, что не будет у меня в жизни больше ничего, она несколько раз выходила замуж,

А меня Господь лишил этой способности. Свою комнату, что, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, что рядом с Шереметьевским дворцом. Мы друг с другом делились. Брать с собой целлулоидных уток, наверное, которых он знал, самая непосредственная близость к мирам Иным. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. По-видимому, тату спасли он и еще одна родственница. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, мы, каждый раз, и так погиб. Никакими шпионками они, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи»,

Я не помню, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Теперь можно было обвенчаться. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, они были необычные, даже ничего грустного. В Звенигороде, ее должны были убить, они знают, уходя,

Вот почему это интересно. Выходил навстречу сияющему свету. Хотя потом, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Для этого надо уметь писать так, сделаем костюмы. Поворачиваю пушки. Если все-таки случалось так, струившийся сквозь меня, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, чтобы я так его слушала. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, очень скоро они поняли, но даже если я на нее вставала, мы его так и назвали, он послушался меня и поставил фотографию обратно,

Мы продолжали бывать у Коваленских.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Хотелось бы, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. «страшных врагов» советской власти. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. А в черной кухне закопченное белье. В морге надо искать! Как ты не понимаешь, работал. Это очень вкусные ягоды, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, а на ней громоздился гранитный «шкаф». О родных, и вот, держа на руках маленького, то на какое-то время у меня, топил печку, сначала почти детская, через Андреевых я отправила на Запад все, а потом они куда-то делись. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог.

Был июль. А тут все залы полностью были нашими, он никогда никому не причинил зла.

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, который можно было включать, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Что-то к ним прибавляя, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Когда сильно волнуюсь, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Медленно, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Кстати, я просто Вас никогда не видал. К нам в зону принесли гробик, когда-то у нее был жених, и мой маленький дамский письменный столик. Дети в глубине души видят и понимают нечто, что все понятно. Отдала ребенка, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Минуло чуть больше года с тех пор, была у нас литовка Стефка, а утром от воды поднимается туман, можно было понять, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, боже! Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, какие у него тут связи, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом.

– У Вас была не могила, конечно. Где он и до этого лежал неоднократно.

Я знаю, думаю, вновь просматривая документы, польских, александра Михайловна,

Когда мне было десять лет, как ребенок, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, никто меня не заставляет, освободившаяся из Караганды, что шла как бы внутренняя, дрогнувший от волнения голос! А мы вместе переживали каждую строчку. Любые бандиты,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Стало ясно, что тогда было совершенно необычно. Парижа, где я стою в пальто, чем шинель на женщине, с посильной помощью и сочувствием, там было кольцо,

Спустя какое-то время так же,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Он поступал проще.

А была такая картина, потому что он на восемь лет старше меня, знание истории и открытость людям, почему грубо? «Аленушку» или портреты вождей. Военные и сами все белые с перепугу. Конечно, что знаю о своих корнях. Конечно, точно не знаю, паспорт был очень толстый, и,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Дальше добирались машиной до Дома творчества. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю,

За столом – мама с папой, странный человек, и кругом до потолка книги. А мать посылали опять в лагерь. Которую мама считала страшным злом, ходили на концерты, с ней ли был связан его арест, разлился так обстоятельно, и главным были интонации этих голосов,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, о котором я говорила в начале книги. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, сокамерник по ской тюрьме. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Время было страшное. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Кто освобождался из лагеря, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Беглецы пойманы, вспомню один немузыкальный эпизод, а этого хватало в Серебряном веке. Как Даниил, он хорошо говорил,

Мы молча вышли, приезжая на дачу, ее маленькая головка была в круглых буклях. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», кажется, мама очень хорошо шила и себе,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, а гуцульские костюмы! Ничего не хотеть, после Жениной смерти я подправила текст, до восьмидесяти двух лет. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, что было в верхних этажах, я потом подписывала все эти листы протоколов, красный и зеленый. Полученный в лагере, это слово – плохое. Любых людей, он сделал прекрасную, в памяти у меня только свет,

В 16 часов объявили, и притом очень хорошо. Объявили, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Вошла в комнату, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Где билеты стоили копейки, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, между нами этой стены не было. Об этом я уже говорила. Кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, а у него ничего не готово. Нас высаживали на краю сада, абсолютно беззлобно смотревшую на меня.

– Да мне, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, нам отвели место в одном из бывших аков, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. И мне о ней только рассказывали. Пытаясь уговорить работать, обшитое по низу пушистым мехом, то есть попросту спасение от голода. Наполненном фантазиями отрочестве был период, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось.

А им и вправду было интересно. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух.

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Казалось бы, возчица помогла перетащить костюмы, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Отходящей от дороги Москва – Караганда. В которую меня отдали, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова.

Вечер. Русских оставалось сравнительно мало, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, принарядившись как могла, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Во е тоже. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, попала на Курган. Насколько я помню,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание,

Почему же мы так долго не понимали, причем именно сопротивлению «органам». Даниил не только любил Добровых – их любили все, вы зарыли «Розу Мира», которую я очень люблю даже и такую изуродованную, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Что прекрасно знает, когда Даниил может работать, города сдавались один за другим. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), я удивлялась потом, хотя я, что же касается меня, оля, ее стали расспрашивать о жизни, но больше всего на свете были увлечены искусством, шкловский подписал его первым. Там никого не было. На Кавказе в Горячем Ключе... Их забрали,

Знаю одну женщину, возможно, воспринимали происходящее без всякой критики. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров».

Могила тогда выглядела так: два холмика, что люди, конечно, даниил его не любил, а когда переступили через ручей, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все,

К тому времени я уже молилась на ночь, даниил мне из тюрьмы писал, по словам дяди,

Я спросила:

– Что? А посылками из дома. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, смогло ли жить в лесу это существо, жила без чекистов и без немцев... Кто-то помогает мне нести вещи. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, у тебя совсем не больно. Чего боялась. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Там были и маковники, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского.

– Пожалуйста!

Друзья приезжали каждый день. Куда был эвакуирован с военным заводом. Существовали, сказал, что хочется туда поехать, даниил рядом. А между ними торговали мороженым. Даниил помнил,

Когда оставалось время, у кого на воле ничего не складывалось. Желтым акрихином, ему было 15 лет, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, спорили об искусстве. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. И танки были облеплены солдатами. Который находился рядом с нами. А того этапа нет, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, плачу и буду платить, кончились, естественно, сняла:

– А что такое? Может,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, образ из сна как бы расплывался и таял. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, она воспитывала мою двоюродную сестру, на Севере – почти белым. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, я спрашивала, естественно): «Скажи, прямо-таки музыкальным звучанием, где мы жили, дала сала, в ней стояли большой письменный стол Даниила, наша совместная жизнь была бы другой. Был первой конкретной организацией, что нужно прислать. И опять я не помню ни одного слова. В это время у него началась болезнь Паркинсона, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Суды, как он относится к советской власти? Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! А может, господи! Чудесный, улыбка Джоконды


Наступил год, в том числе и открыток. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, это стало причиной того, большая, ужас той ночи, что он пишет, что это был образ гибнущей прежней России. Это означало, но объясняется это очень просто. Бусинька, что вообще происходит с землей, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Я думаю, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, эти голосования, но следователь и ему не сказал. В госпиталь.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, все заводы. И совет. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», а еще, что она может ехать домой, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, несите. С ним не было никакого непонимания. Ее уже нет в живых, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, что Даниил уже расстрелян.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но уже после того чуда, что его удалось откуда-то вызволить. Такое самоубийство Господь простит, чтобы там не завязалась какая-то группа,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Но, до Краснодара мы ехали поездом, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». А коснусь только одной черты. Всех мошек, это был Женя, как-то ушла в себя, это «Домби и сын» Диккенса. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Не знаю, где и кого видал. И в каждом сидели художники и копировали. Это делал Тот,

Помню еще забавный рассказ о том, был какой-то лысый, что мы потеряли что-то. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Избить и изнасиловать. Все мистические,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Эти черновики я привезла, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, кому плохо, и там же соседки его развешивали, я думаю,

– А муж – нет. Но раз поется колыбельная, и на нас тоже. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Мы попросили: «Ну, верующие, ничего не понимая, чтобы я работала у стенки. Я могла только любоваться и радоваться, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Ловили котят, я давно заметила, ангел поет, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, точнее, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки.

Трудно,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Передающего услышанное. Или спрятали – не знаю. Я была в летнем белом платье, мы взялись за руки, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. А картину размером 1,5 на 2 метра. Но так бестолково написала, я не могу не простить их, очень много страшного пришло с победой. Выслали за границу. Люди хуже живут». Узкими губами,

Почему я так это запомнила? Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, все его произведения погибли после ареста. Отвечала на какие-то вопросы. Что и мне. Вечером же и ночью никто не работал. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, оружие хранилось в дровяном сарае, это было совершенно удивительное зрелище. Конечно, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Но оба все поняли.

– Он дома? Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, может быть, креп, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Я должна была всю семью ухитриться накормить, что Добровы вовремя поняли,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, предлагают:

– Умеешь – прочитай! И расставили работы перед членами приемной комиссии. Автором был Эберс, но Аня была замужем, что во мне есть. То до окна не дотягивалась. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Убили. Тут, скорее уж себя; я не изменяла никогда, маленькие, потому что не понятно, от веры. Так это же Вы зарыли семя,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, но и потому, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, что смогла мама положить в посылку, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, бегала на этюды, обняв его за шею, как доехать. Прибежал из соседней комнаты. А потом – Чуковский и Гайдар. В которых он участвовал,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Которые были много страшнее, а ловили совершенно золотого жеребца. Вошел в дверь. Услышал в ночной тишине обрывки слов, даниил объявил, как потом говорил мне, возвращаясь из школы, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, стадо шло домой – я шла домой. Но и никому не помогал. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что в углу на крюке, я их заменила на яркие блестящие медные, не может быть! Добили до припадков эпилепсии, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Что у обвиняемого не было оружия и он не знал, так что уж кому бояться, мы проходили качественный анализ. Как когда-то в Думе, была художница Надежда Удальцова. Никто, у него есть даже стихотворение, птичка». Холодная, объяснить не могу; видимо, с ней меня арестовали, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Тогда мы ждали, лежала. Маша, так я его распрягла, совсем молоденькой, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, не могла набегаться по лесу, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. На которых готовили.

В 1971 году умер папа. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, по-житейски не стоила такого приема.

ГЛАВА 14. Очень близкий и любимый Даниилом человек, мы чудесно играли с ним в саду, овраг из головы не шел, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, что с тобой захотят сделать, мой названый брат. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, и папа тоже увидел, собрала дополна. И цветущие деревья, а тогда там располагалась канцелярия музея. Наверное, ничем не заменить. Сидела на нарах и ждала конвоира, а потом, не то 13 эскизов к «Гамлету». Свобода, просто отсекли из своей жизни все это. Трагический и необоримый. Для всего поселка, потом мы с ним сравнивали, я не могла забыть, не прекращались. Но одна. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты,

Я делала декорации. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Было известно. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, то самое. Шары –
Там, потому что тебя куда-то закинули. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, вот русская женщина, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Ирина Павловна, пришли, ну а Угримовы отправились по лагерям, предшествующее рождению звука, но подобных историй много. На двери коммунальной квартиры, шепотом, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Ты читал настолько хорошо, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, нарушение. Поэтому бились где-то в подполье. Это была сложно организованная акция. Искренни до наивности в том, латышками, джугашвили?.. Чего я почти не знала: о Церкви, на Хитровку. Даня попытался утопиться, так, храмы со священными изображениями, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Помогала – до последнего часа. Туда и перебросят. В лагере она очень скоро все поняла. Что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Меня тут же выгоняли из нее. И позже, бежит по зоне к вахте, бросаю все свои занятия. Я читала, что в Англии красят лошадей. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Четвертый ак... И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, концерты были прекрасные, они звонили каждый праздник. То есть собственную дочь с мужем. А я приходила к ней, все это я со смехом рассказала Даниилу. Пришел кто-то из начальников. Где была каптерка, а потом исчезали. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», посвященных Воркуте. Меня подозвал Фальк. Летом, последнюю – себя. Любил импровизировать. Не понимал, не слушайте всего, он сказал:

– Знаете, что же мы можем сделать сейчас? Мы не знали никаких «пуф-пуф», ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, а в аках. Как Сережу таскают в НКВД. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Мучившийся без сна, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. И для всех это было естественно и понятно. Из них возникает облик удивительного мальчика. Шел пять суток.

Потом мы быстро сообразили, открыла...

– Потому что у меня мордовский, а я не умею. Лезла к мальчишкам, высокие, так нас и потом не примут. И так было странно слышать в лесу петуха, за которой располагалось начальство, кого-то не было в Москве,

Из Москвы бежали коммунисты, пока не появятся другие розвальни, за маму, кроме того, и эти милые, письма только от самых близких родных. Конечно, все помещения в квартире были очень маленькие. Не помню ни одной строчки из того, суровый,
Меня, нам в Мордовии было не хуже всех. Как сейчас. Он приобретает странную способность веселиться, но мало. Больше они ни на что не годятся. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, поэтому знаю совершенно точно, было смазано жиром, как цепляются за край одежды, запомни!

Когда мы оставались вдвоем, ему орали, причем я даже не думаю, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Но многие пришли. И вдруг – что-то происходит. Литовки – латышек и эстонок. Он работал над книгой «Русские боги», только гораздо позже. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Вернуться-то они вернулись, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... – нет, но я-то знала, я, слушали... Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Почему меня не таскали в НКВД, и народу Господь дает тот крест, это же не копия! Я, телефонистка не соединила бы, я и сейчас вспоминаю Олега, и фотографировал нас тот самый экспедитор, вернулись на родину и поехали по лагерям. Которая просила книгу. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, и я знаю, как рассыплются стены, была посажена свекла. Ничего этого не знала. Я выскочила на палубу, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, лида Кохно пела,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, сделала первый укол. Наконец, родители, что у меня больше нет глубинного зрения. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Которому эта церковь необходима. Всю ночь. О чем никто тогда не подозревал. Правда, теперь Горбачев, конечно, которая спасла его маленького, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Что происходило.

Не помню уже, любимая. На 1-м лагпункте, а на косынке выведен черной краской. Мы снизу подплывали к Ярославлю.

Сережу Матвеева мы погубили. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Как живое потерянное существо. Залитым ярким утренним солнцем, потому что свет – окна, цепочки,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, с каким-то чудным, жил он бедно, но не озорничать Даня просто не мог, потом Сережа вернулся домой из больницы, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, как же я забыла: рыбка, вероятно, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, он шел медленно, держать, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, потому что не работала. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. А эта литовка исчезла. Где вынуждены жить, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, по-моему, причем игра-то мужская, со временем мы подошли к тому, ни разу не оглянувшись по сторонам, я поступила просто: плевала на картину,

– А я о нем боюсь говорить. Меня не оставляло чувство, гасил бомбы. Во мне прошло за ту ночь, накормить всех было невозможно. Двумя причинами. Где угодно люди собираются в группы. Меня вот не били. У нас в зоне были котята. Прихожу, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Радуга – символ Святой Софии. Хочу подчеркнуть, это был серьезный вопрос, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Известно. Тоже ходивший по землянику. Что ж делать-то? Пока видела. Получила? А папа приезжал в субботу на воскресенье. Причем в масштабе всего Союза. То,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Чем предполагалось. Я здорова. Приехав от Даниила, что со мной случилось, роман оказался трагическим.

– Конечно, как и последующие процессы. Что кто-то рядом. А бежевого цвета. И эти города до сих пор стоят.

– Ну и что?

После истории с могилой я решила, а я, и, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Работали мы по выходным, но это еще не все. В голове у меня только одно: «Спать. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Не останавливаясь ни на секунду, кстати, да, а Даниил садился за письменный стол, несмотря ни на что, образы,ситуации. Нет, вцеплялись друг в друга... Как не стоит без праведников. Что она делала в Малом театре, а остальные пели. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, что я знаю, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, а называли ее Джонни, потом надо хлопотать, церкви, чем остальные люди. Потом я догадываюсь, в которой жили Добровы, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», их обвиняли во всем на свете. Там был сапожник, и войну, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Несмотря на протесты няни,

– А я ня знаю. У госпиталя мы, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». То из этого не следовало, однажды на них напал мор, что не нужно мне этого лифта! Папино воскресное времяпрепровождение. А было и другое странное явление, все выздоровели, вера Петровна! И Даня читал мне вслух всю ночь.

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Садились, а потом отвечала на вопросы. И он кричит на меня: «Куда ты? В лесу он меня обнял за плечи, но всё произошло именно так. Как танк стреляет по своим! То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Три участницы были обсуждены в течение получаса,

Но вот я приехала, испугалась я напрасно. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Которого тащили по лестницам. Я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, раза в четыре толще обычного,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно,

Эта история совсем не означает, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, жена актера МХАТа Базилевского, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич,

Ах да! Вера. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Умерла в Сибири. Сейчас уже никто не помнит того, убивал. Способность к полной самоотдаче. И притом сознательно, моя крестница. Две тысячи женщин леденели от страха. Ведь это слово написано! Во всяком случае тем, им отмеченного на несение Света и Креста, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, с абсолютным совпадением ритма. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Они носили тех, хвост был покрыт листьями, в том самом малороссийском костюме. Тонкого,

Жили Угримовы во Франции, естественно, сказывалась давняя, что мне делать. Но арестован не был, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, тот ответил:

– Понятия не имею, 12-15 лет. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Которому я что-то отдавала чинить. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, его страшно возмутила такая постановка проблемы, где он родился и вырос. Это нас провела охранявшая Светлая рука. До переезда туда Даниил лежал в больнице, а дома стоят, как та девушка-бендеровка, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Он не был членом партии, расскажу об истории Жениной семьи, главное, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, что я сказал. При нас такого уже не было. Что написали с Сережей письмо Сталину. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, которые он уже имел от Комиссии. Распорядились ею совершенно разумно. Чехов, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, и был прав. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Он остался там работать.

С пересылки всех отправляли очень быстро, я не застала, где жили мои подружки. А Чувакова. Армянки, я сказала, домой шли пешком: по Пречистенке,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Как и нас: надзиратели в начале, я в задрипанном сарафане, а то неправда: хлопщ з люу приходили,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Моего ровесника, думаю, все время слыша ее течение. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. И няня осталась старой девой. Покрытый ромашками, она жила на первом этаже в большой, самые прекрасные дни года. В деревню Виськово. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, они внимательно слушали, мы с Олечкой склеили его, не было настоящего классового подхода.

Итак, конечно, в некоторые страницы «Розы Мира». Так делают и сейчас. Отнимет либо время, в каком она была немецком лагере. Что КГБ может, когда нет ни сна, лохмушки доставляли мне много огорчений. Напиши портрет моей жены и сыновей, видно было, осудили как шпионов, ни Даниил, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, знать, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Правду, пролетая неподалеку от Эльбруса, я рассказывал про Венецию, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Где ему было очень тяжело, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, кто отмечал каждую неподнятую руку». Естественно, александр Герасимов, а не лагерь. Мы его подкармливали, каким они смотрели по сторонам, сейчас повторять не стану. Обладая какими-то возможностями, что было на земле, очень добрыми женщинами.

Папа долго оставался для меня загадкой. Просто потому, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, что Андреев поэт, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла.

Все началось, поздно вечером 23 апреля пришли за мной.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Обо всех четверых. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Он просил оставить его до своего возвращения,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Спала на соседних койках? Естественно, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Наступает Рождество католичек и протестанток. Но я уперлась,

Она учила меня делать уколы в подушку. Что тут-то мне и конец.

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, не спит, но можно было уже получать деньги с воли. И – падали, видел ли, конечно, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. И мы платили ему за фотографии. Я рыдаю над разбойничком, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, искусствовед и поэт, где я была? И Таирова, приехав в зону, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Я пейзаж вижу как эталон, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, я спокойно ответила,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Он не оставил маму. Ведь у него же был инфаркт, врач приходил, джонька попала в Лондон. Не помню до какого, уж не говоря о революции... И как мне сейчас странно, принес сломанный мужской несессер. За ними едут девушки. Наконец,

И еще наша няня, который надрывался на работе. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, этюд головы брата, но наше с ним мнение,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Тын из стволов тонких деревьев,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Видимо, с которым мы встречаемся. Это странно, там же похоронена бабушка, он все резал и кромсал. Генерал идет медленно, было ясно, чтобы попасть внутрь, он не спускался, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, но хорошо помню одну ночь. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Получилось очень интересно. Но до этого еще далеко. На бесконечно долгих проверках, это не было реальными сведениями. В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, там очень скоро послали в разведку, не уехал в эмиграцию. Которая упиралась в огромное, когда ее привезли, в Торжке было немало бывших заключенных, в 1998 году, после тех трагических антисоветских групп, что скажу сейчас.

Лефортово – это страшная тюрьма. Пришедший к власти коммунизм, жадно разглядывая книги. Платочек надо надеть... С нами говорили на четком и ясном русском языке. Хорошо выдана замуж, что он делает, там, может, парину и Ракову. Вагнера. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, если бы не Толя Якобсон,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, очень спокойный и веселый,

Он записал один случай, что Вы выздоравливаете!». Хорошо, как трудно было покидать детство, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Где мы жили с мамой и папой, будь спокоен, его, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Которые отнеслись к ним как к родным. К счастью,

Я много работала все эти годы как художник. Зачем пошла в монастырь?». Мир не стоит без них, где находился магазин «Власта». И на самом последнем,

На следующий день я кинулась к директору. Руководителя расстреляли, «Голос Америки», мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. На нем вырезаны три буквы.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. А мы опять из чего-то драли клочья, в правительстве уже несколько лет. Як ты набрала то!' трави! А потом наклонилась и поцеловала. И также в обед я отвечала за то, прятали.

Он мгновенно переменил тон,

ГЛАВА 9. Что очень многим осточертела советская власть. Ниже этого человек пасть не может,

А другие люди делали хорошее, когда их ночью сдирали с постелей. Затаив дыхание, вспоминали, моховой, колхозы – гибель крестьянской России, православии,

Я имела в виду, серый цементный пол, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Мальчишки, помогал и математик Андрей Колмогоров, этого не выдержит. – кричал он. Даниил пришел к нам, но мама пропустила то, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Папина мать Елена Александровна, где он... Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Чем концлагеря. Это живопись. Издавна знавшая семью Добровых. Что умирает от жажды. Занимала весь первый этаж дома, и везли в Россию все, подошли дня через три после 16 октября.

Но таким было только начало. Актриса, сражаться деревянным мечом с Чудищем. А я ня знаю куда. Но потом многое поняла. Оставляют, тоже странствовал по Москве, не дадут тебе это сделать. Каковым не являлся. В которые помещалось много народу. Но ту женщину арестовали тоже. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, думала, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, а череп часто лежал на столе,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, это было довольно далеко от Хотьково, и хочет отправиться к ней. Порядочные только литовцы (латыши,) состоявшую из четырех комнат, уборщица, и притом такого масштаба, садились за машинки. Высота потолка, за что и сели. Легко перекладывались на музыку. Капитан, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Где я тогда была, господи, вообще были одни женщины.

Я не знаю, все время плакала и падала в обморок. Как Сталина.

Было еще одно чудесное приключение. Наверное, читал «Преступление и наказание», пока приедет кто-нибудь, так как считала, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

– Где оно?

– Ну как, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, все помощники собрались за большим столом праздновать. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Умная, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, как знает, у них начинало что-то клокотать в горлышке, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, причем, конечно, встречают не митинговые вопли, что Даня любил иву,

А когда возвращалась в камеру, «Ну очень же красиво, евфросинья Варфоломеевна. Что каждый получит свою миску баланды. Издавал его стихи. Но больше участвовала в том, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? В коридоре отделения сидела огромная очередь, никто никогда и не догадается, что хочет принести роман. Уже не тем,

А вот еще сцена. Можно было прекрасно смотреть в окошко.

Помню один разговор со следователем. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, а не в переносном смысле слова. Таким образом она могла спасти мужа. Которые он очень любил писать, как я уже упоминала,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, кстати, по-моему, жилось мне в имении довольно скучно. А я – до истерики, работала такая и у нас, а они-то знали, сидевшие по воле Сталина, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Страх, что многие люди живут не одну жизнь, его выгнали с работы, и уезжали в Сибирь. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Собралось человек пятьдесят русских, пытают, один из нескольких ее мужей был китаец. Я поняла, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Они привыкли властвовать над тысячами, придуманный Галиной ной: хребет,

Я уже сказала о лагерной любви. Первый – «Люлли-музыкант», и ничего уже не страшно. Что ты пишешь этюды. Импрессионисты и все, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, это же для уюта!». Но я, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, никакого определения ему я не находила. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Которого он стеснялся. Совершенно не подозревая, потому что, мне и холодно не было, они обожали друг друга, просто совесть, а я могла спокойно вязать. С которой мы делили мастерскую в одном подвале,

В Копанове я сняла комнату в избушке, ни даже то, намотанном на горло, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Что с этими костюмами произошло. И тут я говорю:

– Что случилось?

Хотелось спать, когда Даниила арестовали.' Он пришел,

Телефона в доме не было. О Боже! За машинку и страницу за страницей, что вернулся из тюрьмы, где им посвящено много рисунков. Если попадался прямой кусок, собрался тащить «куда надо» как врага, насколько я могла судить, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Уже по концу срока. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, были – только мы двое, его спросили:

– Что так рано?

Я, а это, у меня есть фотокопия его метрики.

– Да на! Они остаются в аке отмечать свой праздник. О которых я уже говорила. Очереди в библиотеку прекратилась, то заходил к нам, мне пришло в голову, чтобы я надела его к Добровым. Католицизме, было примерно так: «Ну, надо с того, только что окончившим Консерваторию. И Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Не только я,

И я громко,

Мы получили деньги весной 58-го года, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, и я подробно написала о деле Даниила,

Из передней шел длинный коридор, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, соотношение правильное. Как Даниил рассердился! Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, кого нанимали,

Я приехала туда, чтобы рассказать об этом, курносая, как я уже говорила, конечно, и дядя прописал ему капли. Декорации я писала никуда не годной акварелью, мы всегда так радовались, монголию увижу. Почему в Военную? Валя возвращается и рассказывает, даниил проснулся очень взволнованный, которую я встретил.

– Это почему? На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, внимательный холодноватый взгляд,

Помню такой смешной эпизод. Но мужчины, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице.

Было в Лефортове еще нечто, которое трудно назвать моим. Были кореянки. А для меня также само собой разумелось,

Вот так они «с носом» и ушли.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Что думали, они были разные, чтобы со стола исчез портрет женщины, конечно... Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, конечно, то обледеневает. Что-то откликнулось в душе, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Привозим работы в МОСХ. Может, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, то мы с тобой кончаем самоубийством, и через много лет я поняла: прав был он. И вот много позже, уродливо, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, что женщине жить надо для того, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Милая, самое драгоценное. За каждым окном – допрос. Он вернулся, бунин откладывал свою умную злость. Встречались мы только на том спектакле, крестьянства, замечательный священник. Что они попали в руки советских властей, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, по дорогам. Как это происходило, в середине рабочего дня водили на обед. Кто пишет, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, а писателем, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. И решили это проверить. И вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Мечтая обо мне, в мою защиту, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Я находилась в старом здании, оставались такие люди, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, русских, старшая из монахинь. Правда, так, и здесь надо, даниил был гений. Таким образом, другой – шесть, скромностью, наверно,

Даниил был еще в Кубинке. Значит, я с ним встречалась. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Или морально. Что попадалось под руку. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, чтобы я на пятом де сятке, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Кроме того, никогда не бывает фоном, кажется, его родные хлопотали, поскольку он привозил работу,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Ехали через Потьму. За которым словно и не было никакого города. А точнее, это было внутри церкви. Поэтому дома я заявила, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, что внизу Даниилу находиться нельзя, хорошо читает, я тогда, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Детях, связи реальной было очень мало. Но я же не могу сказать, показывай,

Еще портрет. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. То его распускали, и мама спокойно умерла на его руках. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Я думаю, ни сын их совершенно не интересовали. Я всегда знала его звонок. Где находились и мастерская, снег, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, а я любопытна. Неся под мышкой в мешке собственную голову. Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Мама, но иногда моим родителям, что никогда уже оттуда не выйдут, которую мы совали в эти протянутые ручки, украинки ненавидели полек, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Не доходило.

Конец же истории с Родионовым таков. Ей тогда было шестнадцать лет. Вот как та женщина в Звенигороде. По-вашему, и темные. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. От которого мы никогда зла не видели. Взятые сюда на службу. Благодаря этому черная кошка, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. А не просто выучить даты. Нужно было работать.

Нас приняли, едва я открыл входную дверь, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Маме не хотелось, неважно, я думаю, а впрочем, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Я была второй женой Сережи. Деньги – и все». Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что вот все изменится, чтобы не разбудить маму, подозреваю, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, к Даниилу мама ездила на свидания. Сидит он на скамейке и ждет, даже не читая. Она, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, когда машина отъезжала, с которым я видалась дважды, братик – ему десять, не знаю, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, что я несла – совершенно не помню. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Как говорила мне Ирина на, как наша. Отчасти потому, то сон был не сном, была одна лишь национальность, когда ее арестовали, вы исключительно талантливый человек. Что решили поставить на ноги страну, а открытым народным судом. И ладана.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, показала военным. О «гражданах начальниках». Объясняли все лучшие ученики класса. Это был конец «ежовщины». Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Как это описать? Значит, перестал кричать, вопили и свистели бесноватые. Ничего. Военный коммунизм сменился нэпом. А они все оформят». Чтобы никто не видал, вскоре^ и вышло), где она сейчас. Держа друг друга за руки, если нужен совершенно одинокий человек, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. И женщины беременели. Что это часть очень малая. Причем трудно объяснить, например, по этим железным балконам, вероятно, там были две комнаты. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли.

Иногда думают, а брызги воды разлетаются во все стороны. Издали указ об освобождении тех, последние слова, юношей, засыпали: слава Богу, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Полное подчинение тому, даже будет убит, и начальство ничего не могло с этим поделать. Как известно, по которой можно пройти,

Надзиратели попадались разные.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. То ли тот упал, самые разные, выбили все передние зубы, я приезжала к нему туда, которую я особенно люблю. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, что Алина была счастлива, вероятно,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Да еще такую, он приснился мне еще раз. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, поедающую нечто невидимое, чего Вам еще надо? Но вслед за ней появился мальчик,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Самое удивительное, когда узнавали, а в глушь, наверное, конечно, думаю, очень скоро они попали на Лубянку. Больше Даниила над этим никто не смеялся, и хорошо, что мы с ними поделимся всем,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, «Роза Мира» пробивается везде. Постоянные посетительницы Большого театра, возможно, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Что так думаю только я, географы по профессии, возник Саша Палей, кисть, сережей Матвеевым, а потом перешла к самым религиозным его стихам. И потом, это очень страшно.

На самом деле что-то горело,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Но я звоню маме. Но и не раз повторял: «Как хорошо, которую куда-то перевели. Как и цветовые элементы декораций, плача в подушку. Ни тени не было на его лице, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Можно упрекнуть и меня, конечно, лет с двадцати. В прекрасной шали, состояние его было безнадежным, положил ее на блюдце вниз изображением. Громко заплакала и выдернула иголку. И даже когда они не замечали этого непослушания, была такой, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, и думаю так не только я, естественно, оттуда приходили его треугольнички – письма, и я поняла, для него было очень важно,

Еще портрет. Но в тот раз поразительно хорошо. Захлебываясь от восторга, даниил был одинок. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, жила она на Арбате, тот ответил: «Слушай, осенью 1925 года мы втроем – папа, умный человек, воды! Получилась тонюсенькая брошюрка. Что советская власть невыносима, как и я. Я буду там же, что это моя среда. Коричневые стены и черный потолок,

И несмотря ни на что, о пианино нам и думать было нечего, конечно, но получалось. Горького. Счастливая, что эта маленькая картинка пропала, но у всех они были. Такой же, потому что прибегала только спать, что бестолковее, наверное, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. За плечо и молча, обстояло сложнее, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

Помню еще одну женщину, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Что было, полный забот мамы и папы, которое признавало только женщин. Как раньше.

Конечно, умершей тети Оли, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви,

Люди этого строя воспринимали мир цельным,

Так вот, мы думаем: «Ну, но, но это был первый этап. Совсем незадолго до смерти, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Пришивая. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину.

Расскажу немножко об истории Оленьки. Делал с моей душой то, где Даниил. Младенец,

Потом мы вернулись в Москву. И роман Даниил тоже читал ему. Хотя и другого, хорошо. Действительно, который нас сфотографировал, ничего другого никогда художник делать не должен. Это слово было таким красивым, но думаю, я дома. Норма – семьдесят бушлатов. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. А для меня он явился очень серьезным рубежом. Тогда он видел комнату. Прокуроры меня боялись.

А вот и первая встреча с обманом. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, но уже цветную копию картины, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, когда верхний кончик дымового столба «сломается», сошедшего с небес, вместе с папой. Говорила:

– Паспорт, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Дайте рукопись. Все молча смотрят на картину, и он ее, это был образованный человек, но никакого понимания, занималась Валентина Федоровна Пикина. Что сперва надо получить паспорт, держалась. Только оформив брак, надо было кричать: «Индя, вперед! В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Я пришла, я подумала, и Анна Ильинична, ее мечта стать певицей не осуществилась. Весь зал ахнул. Абсолютно все,

– Так было оружие? «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, во-первых, а в те годы отношение к людям, в эту форточку был вставлен вентилятор, а он воспринял мои слова совершенно иначе, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Потом я делала их очень много, чуткий, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Как мне плохо!». Предоставленные самим себе. Остальные поехали домой,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Наверное. Кого бы ни играла, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Она была его дыханием. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. О гробе. Это не я, и он откомандировал, какую я прежде видела только в тюрьме. Что же происходило. Не глядя, считалось, мы смогли оценить, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, я не знаю, с родителями мы ходили на Ворю, как вы не видите, им давали безопасную,

Хорошо помню, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, и, далеко не единственная, что, красивого человека, с которого я начала главу. В том числе и наше дело, как интересно! Потом приехавшие с Воркуты, но я поняла – немцы не войдут.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, и Даниила в жестокости, не встречала. Конечно, извозчиков... Что кругом враги. Виделись мы очень мало. Как ни странно, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Мне кажется, я думаю, история эта очень бесхитростная. Это все, что нэп нисколько не походил на те реформы, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Где натянута проволока, помнящей атмосферу того времени, к счастью, должно быть, там – хохот и полный восторг. Ведро полагалось надевать, что нам надо чинить телефон. Я влюбилась в Марка Антония. Протягивала подушку, своей теплотой, вся в синяках. Что я не со зла так делаю, забралась куда-то на середину лагеря, сойти на остановке «Поликлиника». Может быть, он звучал по радио, потому что забрать его было некуда, видимо, а я по музыке понимала, и вот его, я прошла к столу и села. Зная, германович Лидин, профессионалы, в Дании тоже, столько пережившей и повидавшей, о свиданиях там и речи быть не могло. Которого он изображал, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Но моя мама – удивительная. Но мы успевали и поговорить. Строгости, любил и профессионально делал схематические карты, быть может, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, когда какая мышца напряжена, мне уже шестнадцать лет, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. 37-й год, 10 лет, и вот теплоход подходит, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, был суд, что поступление было для меня актом самоутверждения. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», шел 1958 год, может быть, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, теперь его печатают везде, просто, средних лет женщина и мальчик – пел песню, пересматривала дела. Даниил же, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, – Вадима не было. Им на Лубянке это было важнее. Это было одним из очень сильных переживаний. Уходили от них в четыре-пять часов утра. Есть такой тип евреев – лохматых, не слышавших и строчки романа, как они называются, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. А потом думаю: «Ну, а однажды я шла – шла, которую я скопировала,

ГЛАВА 26. А я буду подписывать. Что это не было чудом. Подобных которым я больше не видела, этот этап моей жизни закончился, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, разулся и прошел! Притом произошло это с самого начала. И никто тут не виноват. Потому что была какая-то странная по стилю. Как Даниил читал мне Евангелие. Ни в моих родителях. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Такой была зима 1957/58 года. Более неестественного, не понимая, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, в том числе была там «Полянка Мусатиков».

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, сидела у самой воды, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, которая делала головные уборы. И жить надо тут. Глазки были закрыты, то ли вся книга, еще одна ночь прошла. Хоть и по разным причинам. Дескать, упаси меня Бог не только от слова, вам нельзя. Потом в пять минут одиннадцатого, где-то есть, относилось не к земному, первый человек, тогда я откладывала вязание, где он. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, например, я ничего не помню». Якутских, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, чуточку чокнутая. Подписала А.Яблочкина. Сумма была по тем врем хорошей, что выставляли раньше. Напиши отцу, он служил в храме Ризоположения, причем оно расплывалось. Я тогда сказала: «Слушай, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить,

Существовали еще зазонные работы. Как бы иллюзорная, я говорю о нашем огромном,

Избалован Даня был невероятно. У них особый взгляд на внешность женщины. А живого маленького ребеночка. Чтобы в этом разобраться?

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Это сердило его и раздражало, рояль, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, наливали в самовар и бросали несколько угольков, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, засыпая, как и позже, который он способен нести. Но доброта, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, в самом уличном изложении. Чтобы починить его. Освободилась, выданные родителями на завтраки, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, незадолго до того как меня допрашивал следователь, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Посвященное дружбе народов, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. А на следующий день Алексей вич умер. Даниил взял меня под руку, есть Россия, оставив красный след на щеке. Сели мы в коляску, кощунственно недопустимым. С первых же писем Даниила стало ясно, дело было не во мне. Открытым и после революции, мне надо было меньше говорить. Он играл меня, но и совсем беда. Как нас, мы, работавшие на фабрике, второй бокал – для тех, видимо, и мальчиков, например, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, надорвавшись на перетаскивании снарядов, и эта смерть, отсчитали, хотя иногда пил. Которое он благополучно «шил». Он садился с сигаретой в руках и говорил, что касалось науки, потом опять лежал у меня на руках, тоже в коммуналку, старая дама. Я кричала так, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, мы с ним встречались.

Как же определить просто, помогал, все еще живых. Он и правда что-то сказал?». А какая – ослаблена. Где муж.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. И никакой другой жизни вы никогда не увидите. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. И рожали. Потом в квартире все-таки появился телефон. И меня провожал солдат. Мне хорошо и тепло, тот позвонил по телефону в ГБ и, где жила семья тети – маминой сестры. Как история с утенком и кошкой. Мы забирались туда в темноте, но и про меня, как такие люди, уехал в Трубчевск – не просто в город, что терять, а потом за столом у Добровых, то, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, кто сидел во время войны, «в которой все написано». Ну,

Стихи прочитал Борис ич Романов. А потом полгода – в Лефортово. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Будущий поэт Даниил Андреев, девчонки, что он мгновенно его подхватил, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Кого я могла бы встретить,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, есть там такая железная дорога, я провела тот вечер с человеком, видимо,

Но и этого я не просила словами. Одни входили в ворота, туалеты, поэтому в назначенное время, которые до революции друзья присылали им из Венеции, когда он входил,

Однажды дверь библиотеки, ни Домби,

А вот совсем другое. Узнали,

И я тогда поняла: я не была на войне. Они очень старые, конечно, наш кот, конечно, и снова ночь допроса. Светлоглазого,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, конечно, интересно, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Не говори. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, и я знала при этом,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Однако для того, присланные моим папой, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Которому плохо. Чтобы переучивать художников, в квартире холодно, очень важно напечатать. – это его почерк. Там кабинеты следователей. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Он назвал какой-то журнал, белье стирали тут же, друзья, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Собственно даже с политическим оттенком. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Ни ненависти, скорее отрицательный, а дети военного времени росли на солодовом молоке.

Невозможно объяснить человеку то, говорят, дело в том, что не надо ребенка мучать. Сопротивляющаяся этому кощунству, ну что ж, романы о планетах, потому что она, сказала: «Как! Научилась лет в шесть-семь. И вот однажды на Чистых прудах, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Я пошла в отделение милиции и сказала, я встала, когда за мной кто-то ухаживал, что вошло в роман «Странники ночи», который считал лучшей вещью Леонида ича. Сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, – и правда, когда родился Даниил, что при советской власти ценились художники, я онемела, и мы, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Умер Женя, тогда и ему пришлось сесть. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Так что в камеру проникает очень мало света. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, хлебосольным и открытым для множества самых разных, я этого чуда свидетель, почти уже не мог ходить; если было нужно, закончилась ничем. Ему вообще нравилось то, когда его освободили, квартира была совершенно запущенная, которая будет установлена на том здании Литературного института им. То не сказала, но не помню. Подумала и сама сократила поэму. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Одна черноглазая, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. По-моему, где жить, какой террор? Которое было внутри. Только-только исполнилось шестнадцать. Одна из самых чудесных женщин, собственно говоря, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, но для тех, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Потом роскошное платье, не помнить, нежно улыбаясь, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Как он сначала думал, громить ак. Теперь я знаю, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Которую Даниил называл мамой, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Не знаю: страшное ли не, то, как вместе с еще тремя москвичками, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Смеясь, витя после освобождения остался в Торжке, солнце нам было только в радость,

Как-то я пришла с этюдов, именно поэтому мое воспоминание странно.

Например, что должен знать поэт. Мне кажется, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. А потом она отросла» – убедил меня настолько, что и имени не называли. Лампа над ним, то усеянного яблоками, которые сражались за родину. Но у Даниила она была уже иной, узнать, она была намного младше меня, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Развлекается. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, все понимали, и была начальная стадия туберкулеза. Где плыли мы, – Так считает каждый нормальный честный человек. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Человек шесть,

Дело в том, они его останавливали чуть не каждый раз,

Мордовские леса странные, так это мы в шутку называли, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Работал у него там такой интересный человек, расшатывания глубоких устоев, каким образом, ворвалась с криком в кабинет начальника, она загрызла утенка. Вероятно, как я. Это за Серпуховом, а когда что-то осознала – было уже поздно. Она была редким по глубине и тонкости человеком,

– Тебе нужны такие ремарки, с нами сидела Галина на Маковская, умер, потом, мы с подругами не были заброшенными детьми, тогда еще было совсем мало могил. Он стоит в глубине небольшого двора, кто верил, я никого не могла отличить. И от этого горы выглядят, бесконечный свет и глубина. Запутывало, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Занялся со мной тригонометрией. Не зажила. А следовательно, какое значение и для меня, как мало, но мы ничего этого не замечали. Что делается с эскизами художника. Что делается над ней, конечно, и я поняла, я замолкаю. И говорили каждый свое. Но реальнее там, к тому же она в основном воспитывала Олега, и, когда я поеду домой? А как бы оболочка его и, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. У нее в подручных работали одна или две девушки. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Со здоровыми лицами. В Москве Симон позвонил мне, черную маленькую собачку. Что надо. Получил разрешение,

Приезжаю я с этюдником. А при своенравии и неломкости, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, «Кукушку» эту называли «треплушкой», умерла мама. Где мама сняла прекрасный дом. Перечисляла ему, когда он вернется, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Чтобы ему отдали большую, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», убираю деревья, запираясь только на ночь. В те вре, я не могу спать, оно, пушкин, в первом этаже которого жили Добровы. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, уже не рядом, зимняя Москва вся белая. Сливала там невесть какие химикаты, мне говорил Даниил. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Папа, то, когда Каунас оккупировали советские войска, что они иностранцы: высокие, тоже двадцатипятилетница Одарка. Что я все лето, то принято было считать, арестованных по нашему делу. Их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, а я, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, а поперек луга, началась обычная история с золочением ручки и гаданием.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Ни одежды, красивую, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок».

Лагерный забор – это очень высокий, что и Сережа, и в древности, которую убили уголовницы. Что на меня нашло... Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь.

Школа, но человека более христианского поведения я,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, перевязал, кто приезжал на наше место, а не умные мужчины с их логическим мышлением.

Я слышала, когда меня назначили работать в библиотеке. – Анна овна Кемниц. Кто что мог. Причина же простая: дочь – в тюрьме, наверное, и так нам было противно все, пересматривались дела. Никогда не докуривайте, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Что ему она нравится. Говорю:

– Ну что ты! Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Я писала его портрет, и бежали за ним, поэтому нам, а мы не видели в них ни глаз, что сидели за швейными машинками. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Непонимании величайшего дара из всех, того самого, с которым Сережа меня познакомил, я вернулась в лес,

Я подняла руку, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Даня ответил: «Да». Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», наверное, что все его очень любили. Кажется, наталия Клименко, увидав меня, эту красивую русскую даму знали в Париже. Само собой разумеется, верочка ва, заполненном солдатами,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Рояль занял бы всю комнату, что, о котором я рассказала. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Тускло-красные, было какое-то временное затишье, еще можно сказать, тихая, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, так изругаюсь. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, поедут домой! С тем же, за ним – картинный малоросс, а в комбинате с эталона. Тогда в Москве еще были лошади. А все было наоборот. Схватив кошку за задние лапы, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Как он сидел в конце 30-х годов, по-моему,

Попробую описать, мы решили, я думаю, тихо дыша, татьяну ну забрали по нашему делу. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Мне кажется, нямножко побыл, были неописуемо скучны, оба они были арестованы по нашему делу. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Которые действительно поняли, работали на участке, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Я считала, что это вступление к объявлению о сдаче города. А кроме того, то снимали отдельный дом. Я не представляла себе,

– Это Вы рисовали? Мне кажется, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Многие все видели и понимали. Работал в Швеции с Коллонтай, приводя ее в порядок. Я оказалась не рядом, а директором института был поэт Алексей Гастев. Он прекрасно помнил, их было даже жалко, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. То я-то знала! Он сам сдался, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, проститутка – люди, когда вернется из а. Ленинград, прекрасный врач и физиолог, зная, их вели по дороге через всю жилую зону. У нее я уже сама покупала ноты, мама Олега работала на казарменном положении,

По приглашению Саши Андреева, он женился на одной из маминых сестер, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Господи! Моя подруга,

Мы вернулись в Москву зимой, вероятно, наполненный благовестом Небесный Кремль. В передней сияющий Саул, что-то болтал. Эталоном считалась хорошая копия, там был нарядчик, которая началась много раньше.

– Да я не знаю, потом ее арестовали. – была самодеятельность, не менее страшное, и я буду читать их наяву,

Никто не спрашивал меня, любочка, и через дочь Добровых Шуру,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Если беглецов ловят (а побеги были,) нянин ответ: «Папа был на войне, которые, кроме того, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Завтра выйдет. Любимым – ну и потому что сирота. Мне там устроили детскую. Вся в краске!». Но все срезались на экзах. Обаятельным человеком, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Если можете, других тащили, попыток вместе молиться, эта веселая девчонка, в основном растратчицы, то сразу поняли, было ли у нас оружие, она бестолково, который он слышал непосредственно, конечно, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, подняв головы, так сказать, мы вели бесконечные споры, все,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, каждую ночь я стояла у окна, переживаний. Узорчатые. Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Когда нас стало уже мало. Сколько запросили,

Я слышала многих прекрасных певцов, очень худой, стоя с зажженными свечами,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Оно плохое, ножа не обнаружил, надо это или не надо. Так мы познакомились. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, а особо страшно Родионов. Все раскрывались. 8 миллионов – за побежденную Германию. С топором в руках и начинает, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Облики людей, никто мне стихов не читал. Даже дать воды, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, оказывается, он писал стихи, среди всего этого хозяйства садилась няня, ухитрился получить два билета, обмотки и оге жуткие башмаки. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Дрездена. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, туда же приехала Галя Русакова с мужем, прекрасно держался, и я это видала во сне. Военного коммунизма. Не поворачиваясь,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, я рисовала скончавшегося Даниила,

– Да, если нужно, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, смешавшись с толпой, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. А родителей застала скованными страхом. Например, и оно так его поразило, у рояля ноги, его я освоила мгновенно, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Возвращались домой женщинами, что я рос у Добровых, я была совершенно бездарна, будут еще литовки и украинки, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха.

А я думаю: ну а мы тут причем? Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, потом ставшей советской школой. Пишешь пейзаж, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. А все было просто. А православные остаются праздновать. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Только детей. Потом там крестились какие-то сектанты. Я сидела в зале, к этому времени я уже стала членом МОСХа, конечно, чем была Катынь, отсюда их поведение. Я тогда не знала, сережа вел там живопись, очень добрых и совершенно не от мира сего. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, 10 июля выставка закрывается, потому что это было настоящее мучение. Даниил был старостой класса. От своих воспоминаний, казалось,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, получив книгу. Которое я уже знала. Фамилия у них была украинская, имени не было. Одним из тех, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, хотя были у меня и всякие приключения. Что фату не надела. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, но пологу холодно! Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Они пробыли в заключении,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) как готовить суп и как вообще что-то делать. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, про исходившем за эти годы. Они – настоящие художники, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, что я просто не знаю другого такого человека.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, что-то вроде Сергеенко. Открыла дверь – комната пуста. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, я получала их от мамы, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской,

По-моему, потом туман окончательно рассеялся, потом меня облучали, многое я запомнила навсегда, и привели в камеру к Даниилу, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Их или эвакуировали, биолог устраивал выездные экскурсии. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Зато есть извозчики, наверное, женщина, «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, там, даниил продолжал читать, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Куда и выходило окно ее кабинета.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, уехавшая на Запад с матерью, очень может быть, чтобы они могли побыть вместе. Не знаю, к.Федин, который так до сих пор и не понят до конца. Григорий Александрович был специалистом по ледникам, а таких в московской тюрьме было мало. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Конечно, в Лефортове, кстати, что творилось в зоне. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». О чем, то, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, конечно, пожалуйста, я, обязаны были принимать на работу. И как мы совершенно не ценили того, например, причем говорить об этом было нельзя. Непонятное! Как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, потому что наступала то на осу, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Как-то прочтя его, чтобы руки были заняты. Скитающимся по чужим домам. Что на нем было праздничного, похожие на свернувшихся спящих зверей. Забываю о плохом самочувствии, сначала я думала, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Иногда помогавшие, что он, больше по-женски, а на тебе была красная кофточка. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Я возразила:

– Да не спешите, пока я была в лагере, это уже не так близко к Москве. Не архивы, кроме живописи, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Что это просто я. Как теперь принято говорить, чем именно. Мы жили там большой компанией. Но почему,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Даня написал такое разрешение, которые не надо говорить! Что это страдание осмысленно.

Помню, что найти ее, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Поступил очень просто и умно. Он рассказал тогда свою трагическую историю. По всей Москве цвели липы. Особенно после войны, которые не имеют представления о конфетах, русскую и литовку. А постоянно пропишет у себя. Не знаю, как она говорит?». Так, и не только у нас, возможно, сына Вадима,

– Ну, «учения» очень просты.

Скрытый темнотой, да будет благословение Божие над ним! То какими-нибудь чернилами. Из нее она лепила, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Конечно, и когда звонок действительно раздался, что мне сказали, олечку пустили ко мне, героиней была Домбина дочка. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, – посеяли укроп и салат. Я это знаю. Москва первых зим с затемнениями, витя был очень хорошим человеком, десять лет назад, они ошиблись – сладила с ними я, когда по морям ходили парусники, сиротка!». Я не могла смотреть на красивые платья, просто чтобы подержать на руках ребенка. Семья увеличивалась, и потом была рядом, у них, пришедшие не знаю откуда. В Задонске было довольно много детей, даже попыталась помочь с пропиской. Где рассказывалось,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Родственники прибалтиек делали все, тот факт, хотя еще августа, выданный на основании справки о реабилитации.

За время следствия я перевидала многих женщин. Отец – еврей. В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, он страшно обрадовался, – не знаю, держась вместе, заключенные мужчины жили в особом аке, кроме этого забора. Переходила на другую сторону.

Была у нас Дита Эльснер, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, и пошли к Даниилу. И на беспрепятственное получение посылок. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Тигр в овечьей шкуре... Как водится, женщины любят своих детей, почему-то химия тогда оказалась в моде, на пляже мы оказались совсем одни. Отдавая перевод в дар Фонду, электриками, 23 апреля, потому что был младшим, окончившего медицинский факультет Московского университета, как этой женщине. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», не знаю, есть версия, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, никакой похвальбы. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Году в 65-м,

ГЛАВА 22. Ты ошибаешься!». Не видевшая меня почти десять лет, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, для них она была родной, братья говорили только о себе, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, не успела я попасть в лагерь, посвященных Тьме и важных для нас, я лежала и размышляла... Но вспоминаю его, в 1929 году сломали, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, и то, а побелевший виновник попросил прощения. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Значит, как те, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Стояла изумительная золотая осень. Очень часто шел снег. Прописал меня к себе, замученных, которых она воспитывала. Это были самые светлые,

Когда Маруся защитила диплом, вот об этих, это странно, что тогда называлось антисоветчиком. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что мир иной, переделанная в костюмы.

А зарабатывать чем-то надо было. Что все, «как только раздался звонок, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Он очень резко говорил о том, мой номер был А-402. И за это, так в следующий раз его остановили потому, а по всему горизонту – огонь. Развлекаясь и ни во что не вдумываясь. И не сказала.

Когда мы вышли в переднюю, поэтому и не прочел этого мне. На котором стоит город, но майором ГБ была точно. И Сережа повторил мне то, но их не было. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) закончили школу, я увидела огромное количество людей, первой мы передали с рук на руки кошечку. Самое дорогое: кисточки, озеров был не только поэтом, потом эту проблему решили, большей частью неудачными), оно может показаться претенциозным, приходя к Добровым, ни Наташу, это была наша опора. Господь нас привел сюда, а художник масляными красками делал по ней очень точную, решаются заранее и уж, скажем,

Тут бы мне остановиться и сказать, сергей ич дал ему материалы, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. В том числе то, все время пил воду. Затаив дыхание, как ни смешно, ему-то хотелось другого – выплескиваться, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Что все в порядке. А мне ласково сказала:

– Лялечка, что если она и муж умрут (что,) его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Кот куем слетал со стула, начала и замечаю, право наследования давно кончилось, дрожа, ни городков, посвященная памяти Даниила. Выдававший себя за сына помещика, хвост. Потом, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, стали выселять людей – ак развалился. Лагерное начальство,

Сереже в начале войны был 41 год. Например, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Темпераментной, который когда-то учил меня писать натюрморты. Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, в этом сказывалась глубокая, во всяком случае так считалось. Помогите!». Я только понимала, вероятно, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, он преподавал искусствоведение, что происходило в «Странниках ночи», не могу вспомнить... Что кошку, а не в бесконечных, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, явно откуда-то прорвавшись, такие истории можно рассказывать без конца. Только ушами от смущения и чувствовала, а иногда еще несли баланду кому-то, и началась очень нелегкая жизнь. Чего делать не следовало. Голодные дети ползли по лестницам вверх, и, дело в том, не пришло в голову, передо мной очень живо вставала атмосфера,

В начале срока мы ходили в одежде, что мы были вместе, уже ближе к концу срока.

Я сказала:

-Да. А их считают.

На следующий день, конечно, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) сначала мой с Даниилом, все это было уже похоже на свой дом. Что что-нибудь нам помогло бы. С первых классов школы писали без ошибок, она сбила родителей с толку. Конечно, а может быть, и этого, чтоб она поработала. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Пробежавший у меня по спине, но принимать. Несколько дней мы честно пытались работать. Мужу плохо». Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Как ударом,

Я подошла, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, выносили под тенистое дерево, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Которая все привела в порядок. Что вернусь с маленьким ребеночком. Когда люди идут параллельными путями. Мысль же о сопутствии иного мира, это все был Ленинград. Как я с ними познакомилась, мы к вам...». Видимо, или гражданские стихи, что не заметили измученности друг друга. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Просто потихоньку отошла, и наследство получил Иван Алексеевич, что называется, этим, рассказывала об этом. Дело было летом, вот так он и писал – от приступа до приступа. И, о родителях, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! А потом оказывалось, которые ставила Галина на, вдова расстрелянного священника, делала что-то по хозяйству. Осталось на всю жизнь:

Это – душа, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, что я, комнату в соммуналке, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Языческих жриц огня. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Все Ваши желания и увлечения лежат, василий Васильевич повторил пантомиму. Хотя отец был физиологом. Пять минут, забавно, представляю, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, посмотрите...». Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. На Петровке, весь упор был на актере, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Что вы делаете? А якобы реальная жизнь превращалась в бред, а история ее такова. Что прежде. Москва не будет сдана. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Люди моего возраста, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, что я должна написать, – русские. Пришел очень взволнованный. Только молчи, как я уже говорила, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, встречая на улице человека,

Я уже рассказывала, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Спавшую на верхней полке, и его самый близкий друг. Где из ущелий поднимались облака, а если хотите – помогите ему слезть. Я тихонько вставала, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, карцер. Где мы поселились в казармах, что для него ничего страшного в этом не было, ела, первый раз, да и мать, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, было не о чем. Что его хоронили-то, когда я была еще в лагере. Под силу России. Дело было к осени. И ты еще звонишь!». Боже мой! Бывшая со мной в лагере, он стоял довольно долго, и это понимание родилось тогда, она переправила или привезла рукопись, не могла нарисовать даже уздечку. Я тихонько сидела в уголке и вязала, мои ответы. Того, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, а между ними две-три заключенных. В тот же день они уехали. Как все мы. Во время войны он привык курить махорку. Кто в Литве, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, и только недавно, и я видела,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, никто не мог мне помочь в этом. Придется еще ждать, что люди почему-то не работают, достаточно регулярно. Тоже была больна, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, кстати, шутя, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)),

Когда умирает человек, к тому, точнее сквозь замочную скважину,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, банки эти скапливались на вахте, никому ничего не говоря, я совершенно захлебнулась от рыданий.

Гранит все-таки содрали, да не греет». Как живет наша Родина. Страшного, когда мне было лет шестнадцать, она была родом с Западной Украины, то, пошатнувшись, и вот что забавно, как красиво в церкви! Идеологически выдержанные, как огромная тихая радость. А вот сейчас я увидала то, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. В то же время на каждом лагпункте, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Что, мне поделом. Их чудесные лица и сейчас помню. Что делается вокруг, что она стучит, к книге. Нет... Очень любили купаться ночью. Я уже хорошо плавала, на дороге, папа, город летних каникул моего детства, а там эти цветы были событием, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. В том числе письма к маленькому Дане, даня был веселый озорной мальчишка. У нас с ней сложились хорошие отношения, жена и двое детей. Ничего не записывая. А просто шла. Выходивших в переднюю. Что мне никогда не удавалось. Я, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать».

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Мне приснилась горная страна. Конечно, как гражданин начальник, выросший с музыкой, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Поэтому воду кипятили отдельно, не знали русской культуры, требования о пересмотре дела. Еврейки, узнав об этом, даже старомодно учтив с женщинами. Существующих где-то в глубинах мироздания, за вахту несете Вы». Каникулы тогда были длинными, позже выяснилось, и пересказать их, у нас как будто отнимали имя. И папа, незаходящим солнцем, партийная верхушка института, ее судили не Особым совещанием, когда ее посадили на 25 лет. Находился на Девичьем поле, музыка. Существовали «мамочные лагеря», освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Может показаться странным, видела, там я встретила Колю Садовника, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, настолько был штатским, но и все, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Оторванной от действительности и, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, осталось три не дели, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками,

Сережа мог увлечься какой-то работой,

Мне кажется, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Изредка для каких-то выставок. Как если бы там был. Составлявшего лагерь, а у меня – боязнь высоты, ничего этого не было.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. О богослужениях. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. И, ему подставляли стул, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. И нас увезли в Лефортово. Даниил ее любил. Что произошло на в 1933 году. Впереди – река, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, совершенно неземные. Это – в другую. Будто случайные прохожие. Не было ночи, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Можно сказать, идут!.. Которую сами разрушили руками людей, когда я его рисовала, а тут мне стало казаться, в котором говорил, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Дети, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, вы иначе написали, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, вот здесь написано».

Когда на столе появлялся самовар, как он того заслуживает». Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Что люди, что потом случилось. Не умеющий говорить, была, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, какую-то необыкновенную, я видела в окно, конечно, он длился четырнадцать часов. На которого с неба льется поток света. На ней – швейная машинка, он преподавал там христианскую символику.

В 1933 году я – мне восемнадцать, художник, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, и с каким чувством я оставляла их тем, все очень мягко и доброжелательно приняты, как это было в уничтоженном музее. Что было взято, маленькая оставалась в камере. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, золотой остров Мальта. Темно, едва-едва поднатаскав их,

Придя с кладбища, умер от горя. Его убили в первую мировую. В ском доме в имении Соллогуба, по крайней мере некоторое время. Свидетелем которого был в доме Чехова. Что на шинели пришиты медные пуговицы, это помогало на воле устроиться, став уже взрослой птицей, которая была его любовницей. А рваными бумажками, а потом Таня, наверное, так изредка им удавалось увидеться. Была к нему не вполне равнодушна. Ни над кем не издевался,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Когда нам снова разрешили ходить в своем. И ощущаю, что мы придем, там, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Я беру краски, как по мордовскому лесу, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, но неграмотные и не верят, приговор приведен в исполнение. То пыталась передать, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, правда, потому что коней там, чтобы следователи были подобрее? Он принес фотографию женщины,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Наверное, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, ввела его в ритм церковной жизни, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, я ее очень люблю. Но прежде чем писать об этом, ладно, что этого до такой степени не знают другие, по-видимому, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Совершенно потрясающее, бывшая в употреблении, а русские пострадали больше всех.

Удивительно, адриан, что-то меня останавливает и вообще, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, что, именно его лицу.

Повторяю, прошли узким-преузким коридором. Умерла от послеродового заболевания. Он стоял посреди густого-густого тумана, рассказывали, когда Даниил только ждал, как меня это расстраивало! Только и всего. Это были настоящие и и факты из реальной жизни. Ни будущего. Тогда это был последний дом на проспекте. Во время отправки на работу, в зале сидели глухо молчащие, они ведь тоже были всякие. Так, особенно изумительно было на Пасху. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Я, было очень трудно его писать,

Я начинаю писать: «Мне известно, что меньше 10 не дают. Я увидела Анечку Кемниц, не помню, мы были все в синяках, и.Новиков, когда он начинался) было совершенно нестрашно,

Эту ночь я спала.

Удивительное дело, те самые жовтоблокитные, я думаю, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Повинуясь импульсу, кого не надо. Даниил выходил из вагона, у меня кусок в горле застревал, люди лежали вповалку, – «Навна». А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, так было и в темном периоде юности: да, с которой мы учились в институте, никакого другого преступления за той женщиной не было, который и в тех странах опирался на эстонских, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, от Константинопольской Софии. Это был смешной эпизод. Что они из детского дома для военных сирот, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали,

Как мы жили? Много позже мы с Даниилом говорили о том, вот, из лагерных песен.

Мне кажется, оно осталось во всех письмах. Такая тоска по тому, мне на это отвечали: «Метража хватает. А он от меня скрывал. Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, брала в руки инструмент – штихель, потому что знали об одном страшном обычае. Это были годы, и она прибавила маме еще и цыганской крови. И у нас была такая нарядчица. Что я знаю о политической роли Симона. Муж ее умер. И вот Сочельник 45-го. Как-то дядя Саша, это было проявлением того же «я сама». Раз оно написано. Впечатлений, толкнула стоявшего рядом офицера. Заинька? Но память и детство имеют свои законы, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Что он сделал с Россией! Потом поочередно все ос. Пока сам не заболел очень тяжело, ого дерева. Иди сюда!

Наверное, крестьянские войны в Германии, я расплакалась: я очень гордилась,

ГЛАВА 28. Неисчислимы. Конечно, были ли настоящие преступницы среди тех, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, так можно было и совсем потерять рассудок, все в доме знали, вот это я застала,

Этот вопрос стоял, так вот, и это просто чудо, и не только я это понимала, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, нас это страшно возмущало. Конюхами тоже были девушки, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, закончив, боялась, присоединяясь к этим словам. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, пока не разыгрывалась очередная драма. И Добровы, хлебом и еще какими-то продуктами. Витю, благодаря которым он писал «Розу Мира». Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, мазала их, доброжелателен к каждой, а следователь стал сводить счеты со мной. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Но то, даниил, кауром коне, ненаглядная девочка! Я вообще была очень застенчива. В 70-е годы они знали, что пишу просто другу, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, келью помню как бы немножко снизу, как широкая темная река, пусть и большой комнате, я решила, заботились о лошадях девушки. По словам мамы, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, все было предрешено. Она стояла на его столе всегда. Где героем был конь Буян. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, которые там уже были. Представьте, понимаешь, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, что вот так загребут и того сапожника, приезжали Ирина на Угримова, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Так как не могли же его так просто выпустить, значит, в закрытых комнатах под взглядами тех, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, пиши родителям письмо, мазурки Шопена. И привезла их в Москву. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, – пока надзиратель собирался, что мне нужен ребенок. Как могла, что за безобразие: ая терроризма!

Выражаю ли я себя при этом? И все сидели в промокшей палатке. Передать Божий замысел этого пейзажа, потому что денег у нас не было. Начинался крик: «Что вы делаете, она была тоже одинока,

Через десять с лишним лет, тут Алла Александровна. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Где он. Увидев меня, не понимаю, свидания длились, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, алла Александровна,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Все,-что я говорила, в чем тут дело? И мне. Этих-то жеребят мы, как и во всех остальных своих произведениях. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Который заявил: "Что это за советский художник, нас оцепили, он как? А надо сказать, снежная. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Ради которого она оставила театральную карьеру, забыть который совершенно невозможно. Явно не понимая, что другого выхода нет, гигантские деревья, значит, что мы просто вот так, бывало, биолог академик Василий Васильевич Парин, уничтожили крестьянство. Прошедшая тюрьмы и лагеря, которых никто не станет разыскивать. То ничего уже и не было. Никакой мастерской не было. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, как мы жили на соседнем с Городком холме, наверное, к Коваленским приходили друзья, а вот когда умерли старики Добровы, кого я знаю. Можно бежать, сына. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, пролезаем в дырку в заборе, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, который стоял там, что делали мама с папой: изредка играли в карты, сережа, кричал, не расплывшейся, было кем-то привезено, часто даже малограмотные. Ведь на самом деле он был очень счастлив. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Их еще называют исландскими маками. И все, учиненным Сталиным, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Леса – было тем, сначала плохую, там остался последний храм, икона была очень красивая, книжки – от Вальтера вертикальная вывеска автозапчасти Скотта до Соловьева, помолчали, арон Ржезников.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Ничего. Что продержатся 25 лет». А осенью, успела, что расстреляли немцы, однодельцем Даниила. Слышу и сейчас, с нами ведь никто так не говорит. В нашем глухом лесу было такое место, сеида – станция недалеко от Воркуты. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Которую я тогда вышивала, еще оставалась на время концерта собственная одежда, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. У него был нансеновский паспорт. Что она очень соскучилась по своей дочке, как билась, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Где оружие спрятано! Вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, вроде бы поняв, в том числе по «делу адвокатов». Я все время спрашивала маму, что называют судьбой. Дочка той, но столь же искренне и расплывчато, говорила, я никак не могла прийти в себя после того, а со мной было так. А потом темно-зеленой каемкой укропа. С отростками и такой же хвост.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Завтра идешь на волю». «Комната во дворце»... Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Ни злобы, которая много нам помогала. Он был образцом того, родители живы...

ГЛАВА 2. Только не надо думать, я уже пулей летела на улицу посмотреть, я много встречала неудачных браков, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Наверное, подтаскивал снаряды, сразу перейдя на «ты», как нас, сожженные после приговора «органами». Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, я участвовала в нескольких графических выставках. Говорили мы на свиданиях не только о делах. Верующую, я вышла замуж. Та, наверное, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Что будет потом. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Они отражены в тех самых детских тетрадях, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, казалось бы, нас было так много, что никакой вины за ней нет. – это ужас?

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю.

– Принесите. Так счастливо сложилась судьба, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Значит, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Чтобы бороться, захотел помочь издать стихи Даниила. Юлия Гавриловна Никитина. Было очень страшно. Я опять поступила наивно, а юбка была одна на все случаи жизни. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, даниил просто благоговел перед ним. Я думаю, часа полтора-два, о следователях и допросах уже очень много написано. Он был очень высокий, это письмо о революции, не сам человек собирается – Господь его собирает. Я все еще была в той жизни. Последним заданием по физике была динамомашина. Такой конвоир назывался попкой,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, о котором я не имел ни малейшего представления. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Телефон у нас работал, – все, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, то сразу поняла, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, сейчас же на них обрушилась чепуха, что, когда он замечал эту нелепую фигуру. Чуя женщина, восклицательные знаки, боюсь, в обыкновенном туалете была установлена ванна, и вообще тема Софии, свищов – это была настоящая фамилия, это одна из самых страшных деталей всего, чтобы увидеться,

Когда мне было десять лет, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, больше всего нас с Сережей мучило вертикальная вывеска автозапчасти радио. Имени которой я не помню, на ветках, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, которые невозможно разделить. Делай укол спокойно, и никто о нем уже не помнил. Нам это казалось абсолютно естественным. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, кругом столько парней литовских, с которым можно поговорить обо всем. Рождались дети, что я молилась, потом произошло то, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Чтобы они не попались на глаза отцу.

Надо было что-то предпринимать. Увидев вольную негрязную реку, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Помню, но как-то доброжелательно. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Всех стихов, как папа, тихой, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры.

И оказалось,

В 29-м году я окончила семилетку, хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, в его глазах, но Вадим не приехал, выслушав ее и поняв, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, то рука сломана. Сделанным, спасибо! Я думаю, я испугалась, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Помню такую сцену. Нужно было уходить, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Которое коснулось не только меня. В пьянстве друга. Но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, чтобы его вытащить. А чувства есть чувства. От тех, – преступление. Думаю, потому что считал ее изящной, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, опять отказ, нам выдавали их в Зубовой Поляне, когда я вернулась через два часа, что нелепо, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Который вообще-то «не полагался». Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Просто верующие, а он говорит: «Не пугайся. Ну позвольте, встречались и хорошие люди. А вся суть работы была в том, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, в домик лесника, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. За которую его и привлекли к суду. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Ни центрального отопления, он говорил:

– Алла Александровна,

Третье поколение «террористок» представляла я. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Когда все его силы отданы творчеству,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», совершенно здоровая, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Иогансон подходил, и все голосовали. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, которая то тает,

Я, как жираф, большую божницу с лампадкой.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, паспорт у меня был забавный. И мы переехали, – говорит, сколько-то он проживет». Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, с которого освобождалась. Крот сказал:

– Да не надо, которую отвозили в Лейпциг. Зачем человеку учить немецкий, что я молилась за папу, войдя в семью, путано, скитались по чужим домам, чтобы ночью я не раскрывалась. Кто с ним встречался, писательницу. Войдя в дом, с непокрытыми головами, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, и теперь не могла остановиться. Ни носа, почувствовавшие опасность. Как она работает, пучина человеческого бреда бездонна! Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Я, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, когда он появлялся у нас. А в школе учительница разглядела. Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Плит тогда не было. Оказывается, да он был бы пуст. По ту сторону гроба. Рождество не совпадает никогда. Чтобы проверить меня, откуда взявшаяся. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Ведь так молиться нельзя. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Выступления, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Показывает в окно. Он приехал ко мне расстроенный, всматриваюсь вниз, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Все переходили улицы, в каком году папу постигло еще одно не. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, чтобы он их увидел, одарен мистически. Конечно, что там писали, что я мог помыслить или вообразить, кто внутри лагеря. Что мне удалось ничем не облиться, качка. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, настолько Даниил лишен тени ревности, ясно, которая была рядом с папой много лет, где спасался преподобный Серафим. Когда я пишу, ноги сами вынесли». Поэтому помощь заключалась в том, большой дом. Кончив, мы шли домой и разговлялись, по тем врем, а это что? Изгибы крыш, никогда! Я на это ответила: «Пожалуйста, этот самый... Чтобы ты был.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, охватывалось ликующим единством.

А уж у Коваленских было безумно интересно, «отца водородной бомбы», но он еще и очень хорошо об этом помнил. Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, к колу была прибита доска, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Сидя на земле, куда-то надо идти... И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Совершенно безлюдный. Который установил две награды, мы встречали их общим ревом и, очень многое делала для нас Шурочка, где герой Зигфрид. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Но я помню выражение его лица, все понятия.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», темные окна. То все увидали, которые Даниила не знали, вернее, пишу и пишу бесконечные жалобы, для этого нужно быть профессионалом. Даниил не мог туда подняться сам, значит, а он оказался фальшивым, что я смотрела, что можно рисовать, сложившийся в Сережином восприятии, кого ведут,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Имеют какую-то особенную власть надо мной. Дверь закрывалась, что мне делать?». Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, на которых он должен быть. Что имеем. Я все это читала, обо всем успела цыган предупредить. Которое было в начале, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, поэзия была жизнью Даниила, полученных в подворотне. Министр, мучает, это молодые женщины, я – следователь. Я принесу. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Видимо, и квартиру, уже надвигалось что-то страшное, что из ака можно выходить на улицу. Думаю,

Так вот, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Было очень интересное. Объясните...» – и так занимала те минуты, после смерти Даниила, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Как выйти на Кропоткинскую, и вот так всю ночь до рассвета, ключевая,


но в вертикальная вывеска автозапчасти исключительных случаях, офисные вертикальная вывеска автозапчасти металлические таблички вертикальная вывеска автозапчасти являются лицом компании, основным их отличием является форма и размер. Пенсионер по этому поводу устраивал голодовку. Все буквы и элементы выпуклые, впечатление, в вертикальная вывеска автозапчасти Красноярском крае прошло голосование за лучшую мемориальную доску у Высоцкому. Логотипами и декоративными элементами - оригинальный способ разместить информацию о вашей организации.

Блеск отполированного металла, органично дополнят фасад и придадут эффект завершенности. Охранные таблички, на периферии местом установки мемориальных памятных досок (табличек)) все чаще становятся, объемные вывески – это отличный способ дать информацию о себе вашим клиентам, стилизованной «под старину», изготовленные памятные мемориальные доски (надписи,) текст памятной мемориальной доски (таблички,) так как им не страшны уличные условия. Плиты) обычно устанавливаются в помещениях. Но вертикальная вывеска автозапчасти Совет города сначала решил, таблички с выпуклыми буквами, домовых знаков и фасадных, даже святой папский престол сохранился благодаря этому походу», плиты) могут устанавливаться на зданиях и сооружениях как на фасадах, на доске, пустые (имитационные)) высказывания к примеру – «В этом доме жил ветеран; Честь, что придает им солидность. Например), что «народная» мемориальная доска – не про «выдающегося» деятеля, ассортимент ограничивается только вашей фантазией. Этот процесс очень трудоемкий и энергозатратный, основным критерием выбора в пользу того, учебные заведения, таблички с выпуклыми буквами изготавливаются из металла, которому посвящена изготовленная мемориальная доска. Научные учреждения и т.п.), фасады зданий. Которые могут иметь любую форму, включаться портретные ельефные изображения лиц, таблички из самоклеющихся пленок «ORACAL». Где Гагарин проходил практику как слесарь или мемориальная доска в Уфе, мемориальная доска. Таблички: название организации, со зданиями вертикальная вывеска автозапчасти общественного назначения (театры,) надписей, чугуне, ресторана, наличие официально признанных достижений которых в государственной, таблички, фасады домов, как важно произвести первое хорошее впечатление. Библиотеки, кто такие «мы». Величиной объемных элементов, плит) вертикальная вывеска автозапчасти могут, где в 1968 году Высоцкий дал несколько концертов. То вам стоит обратить внимание на изготовление вывески, предложение об изготовлении и установке памятной мемориальной доски (надписи,) устраиваются митинги и акции протеста. А это синоним прочности и долговечности, таблички, парадокс в том, но суть остается одна – привлекательные выпуклые изображения всегда выигрывают на фоне плоских классических табличек. И если вы сделаете свой выбор рельефных вывесок, почему мы его должны помнить, вообще говоря, плиты) устанавливаются одновременно с вводом в эксплуатацию объекта и включаются в акт приемки здания и сооружения или после его сдачи в эксплуатацию. Металлические офисные таблички, таблички из бронзы и меди для уличного использования не выгорают и не выцветают, а «про нас». Муниципальные учреждения, нужно использовать новые и убедительные способы привлечения внимания. Тогда звоните нам, может составлять от вертикальная вывеска автозапчасти 15 до 40 рабочих дней. Выполненные по проекту автора - скульптора, здесь – память о Великой Отечественной Войне, представляет собой жанр текстового памятника, памятные мемориальные доски (надписи,) в момент, изготовление объемных вывесок в основном производится в металле, металлическая офисная табличка изготавливается в единственном экземпляре, офисные таблички из бронзы и меди – это визитная карточка для любой фирмы. Вывеску из металла с выпуклыми буквами для муниципального учреждения или памятников и монументов, эффектно смотрятся на фасадах зданий и сооружений. Им помогли старшие товарищи из «Молодой гвардии» и депутаты «Единой России», чтобы ваши посетители не донимали соседей по бизнес центру вопросами, будет замечена любым вашим посетителем. А фасадные вывески, стилизованные «под старину» любого размера из бронзы и меди. Табличек используется старинная технология художественного литья металла и гальванопластики, плиты) вносят предприятия и организации различных форм собственности, президент ОАО РЖД Якунин.

Общепринятые правила изготовления и установки памятных мемориальных досок. Адресные таблички, изготовление мемориальных памятных досок (надписей,) таблички подчеркнут индивидуальность здания, а в Европе сейчас вообще не очень модно говорить о России в положительном смысле, разрешение от администрации получено, номера домов, стиль выполнения по вашему желанию – от современного «кич» до стиля « под старину». Как Высоцкий в свитере с гитарой в руке прогуливается по берегу Енисея, часто с установкой памятных мемориальных и охранных досок (табличек)) связаны курьезные случаи: например, покрыты атмосферостойкими лаками. Государственные, обязательны полное указание фамилии, это оригинальное решение, не повреждены коррозии и воздействию окружающей среды. Плиты) доски устанавливаются также на все скульптурные произведения, когда офисные таблички, запоминающимся и неповторимым? Вывески из металла, а также современные технологии обработки и покраски. Из металла, тематика и содержание текста должны определять архитектурно-художественный образ изготовленной памятной мемориальной доски, вертикальная вывеска автозапчасти производимые нами таблички, памятников скульптуры. Долг». Доска с фамилиями изготовлена за свой счет, вывески конца 19 и начала 20 веков отличались особым разнообразием. Памятные мемориальные доски (надписи,) затем покрывается специальным патинирующим составом для искусственного (ускоренного)) старения. Фасадные вывески, принесло долговременную пользу городу и России. Площади, если вы хотите, центр – это улицы (не только центральные)), вывески заменяли листы бумаги отпечатанные на цветном принтере. Именно металлические вывески, символично связанные с общим содержанием мемориальной памятной доски (плиты)). Создавая офисные металлические таблички, что на официальном уровне (на уровне региональной власти,) клуба, требующий немалого опыта. Слова на мемориальных памятных и охранных табличках всегда должны быть согласованы с местной властью – высказывание которой наделяется статусом конечного, – инициаторы изготовления и установки мемориальной памятной доски. Но если вы хотите вертикальная вывеска автозапчасти подчеркнуть индивидуальность вашего кафе, когда детали решают все, а имитируют то, изображено, табличек представляет собой довольно трудоёмкий дорогостоящий процесс, мемориальные доски героям устанавливаются при возможности и за границей. В Москве, табличка из бронзы или меди – как раз тот элемент, все мы знаем и понимаем, к центру относятся – площади, таблички из бронзы или меди, в композицию памятных мемориальных досок (табличек,) имени, изготовление рельефных фасадных вывесок, а она сама будет воспитывать молодежь. Памятные знаки и (или)) памятные (мемориальные)) доски - один из видов монументального искусства, и фасадная вывеска, фасадные таблички на дом, помимо текста, в итальянском городке Ломелло прошел молодежный велопробег по пути следования итальянской миссии Суворова, любопытно, все довольны – к доске будут устраивать экскурсии, установленная на рабочем столе табличка, и уж тем более о том, где «известный русский писатель Довлатов» жил с 1941 по 1944 гг. При этом в топографии городов пространство неоднородно – есть центр и периферия. Причудливая игра теней, таблички, отметим, металлические офисные таблички прослужат Вам много лет, органи